Будущий год - Владимир Микушевич

— Как? Папушка? Да он мухи не обидит… не обидел… не обижал… — Эта женщина не умела связать двух слов, но тело ее было красноречиво. Она не содрогнулась, она именно всколыхнулась, и Бирюков понял, почему она казалась Митрофанову необыкновенно привлекательной. Тело Людмилы говорило; оно вторило междометиям, перечило словам и в самом несоответствии сказанного и невольно высказанного было что-то наигранное, — расчетливая, но неумелая скрытность.

— А ружье у Семена Порфирьевича было? — спросил Бирюков. — Какое там ружье, — опять всколыхнулась в ответ Людмила. — Был он когда-то награжден ружьем, именным, охотничьим, но его давно уже нет… куда-то запропастилось…

— Постарайтесь вспомнить, когда вы видели ружье в последний раз.

— Да никак весной, когда папушка с Деньком за город собирались…

— Зачем они ездили за город?

— Гулять.

— А зачем ружье брали?

— Да не брали они… или брали… Папушка за городом ворон стрелял.

— Вы с ними никогда за город не ездили?

— Никогда… Мне же некогда, да и папушка ездить перестал… У него было прединсультное состояние…

— Не было ли у него каких-нибудь неприятностей в последнее время? Писем? Телефонных звонков? Встреч?

— Да никто ему давным-давно не звонил. А заходил к нам только Митрофанов.

— Не было ли у Семена Порфирьевича врагов среди соседей?

— Да что вы? Мы и не знакомы абсолютно ни с кем…

— Вы разрешите мне осмотреть вашу квартиру?

— Приходите!

— Когда?

— Я завтра выходная.

Бирюков подумал, что и с Деньком не худо было бы познакомиться сначала на нейтральной территории, и на другое утро отправился в школу. Но Денёк отсутствовал. Учительница сказала, что он часто пропускает уроки.

— А пока дед был жив, он аккуратнее посещал уроки?

— Ни одного не пропускал, но все равно учился плохо.

— Вы мать в школу вызывали?

— Вызывала, но вместо нее приходил дед.

— И что?

— Сказал, что мы сами виноваты. Дело учеников — ходить в школу, наше дело — учить.

— Какое вообще впечатление произвел на вас Семен Порфирьевич?

— Не он один такой…

Бирюков стоял перед домом 4 на улице Красных комиссаров. Дом был построен в форме буквы Г. Малое крыло перпендикулярно большому крылу. Очевидно, стреляли из малого крыла. Но из какого окна? Их несколько десятков. Число подстреленных превысило сорок человек, не считая кошек и собак Практически в каждой квартире имелось охотничье ружье. Как-никак, дом генеральский. Может быть, стреляет душевнобольной? А двор хорошо простреливается. Бирюков почувствовал себя мишенью. И в тот же миг грянул выстрел.

Бирюков инстинктивно бросился на асфальт. Мысль работала четко, но бесцельно и отрешенно. Выстрелит ли снайпер в лежачего? Сколько нужно времени, чтобы перезарядить ружье? Может быть, стоило бы забежать в ближайший подъезд? Или доползти до него? Это в ушах зазвенело или после выстрела послышался женский крик?

Но женский крик слышался уже в подъезде. Оттуда выбежала Людмила, вцепилась в его пиджак и втащила Бирюкова в подъезд. «Вы полежите здесь, а я сейчас помощь скорую вызову», — вся колыхалась она. Бирюков поднялся на ноги и сказал, что ему нужно позвонить по телефону. Людмила всплеснула руками. Бирюков воспользовался ее замешательством, вскочил в кабинку лифта и поднялся на девятый этаж. Дверь в квартиру была открыта настежь, Бирюков быстро прошел на лоджию. Ружье лежало на виду. Бирюков разрядил его и вскрикнул от боли. Маленький, пухлый, белокурый мальчик впился ему в руку зубами.

— Отдай ружье.

— Ты стрелял?

— Не стрелял я! Отдай ружье!

— Ты зачем в деда стрелял?

— Он у меня ружье отнял. Отдай ружье!

— Кто тебя стрелять учил?

— Он… Сеняк…

— Какой синяк?

— Дед Сеняк…

Бирюков сообразил, что «Сеняк» происходит от «Сени». Денёк был записан «Семеновичем». Дед усыновил его.

— Где он учил тебя стрелять?

— Мы на пустырь ездили.

— Зачем же ты в людей стрелял?

— Дед заболел, и мы больше на пустырь не ездили.

— И что же?

— Дед на процедуры ходил, а я начал упражняться, чтобы не разучиться…

— И ты начал в людей стрелять?

— Сперва стрелял в кошек, в собак…

— А потом?

— Потом подумал, что в людей лучше.

— Как лучше?

— Сеняк говорил: стрелять их надо, они предатели.

— Кто предатели?

— Все они. Они предали тех, кто стрелял.

— И в Митрофанова ты стрелял?

— Я стрелял.

— Упражнялся?

— Противный он. Сеняк все говорил: я его пристрелю. Он хочет у нас квартиру оттягать и со Смакой спать. А я сам со Смакой спать хочу!

— Кто такая Смака?

В комнате послышался громкий всхлип.

— Она, мамка, — буркнул мальчишка, и Бирюков удивился, до чего он похож на свою мать: такой же пухлый, голубоглазый, но низкорослый, как дед.

— Ты что же, с матерью спал?

— Спал, когда маленький был. А потом с ней Сеняк стал спать.

— А дед знал, что ты собираешься в Митрофанова стрелять?

— Он все собирался сам в него стрелять. Все обещал, а не стрелял. А я взял и выстрелил…

— Деду ты об этом сказал?

— Он сам догадался. Отнял у меня ружье и пошел со Смакой спать. Сам пел: «Наши жены — ружья заряжены», а у меня ружье отнял. Ну, ничего, я нашел ключ, отпер шкаф и в него выстрелил.

— В деда?

— Он у меня ружье отнял… Он все равно скоро помер бы…

— И ты убил деда?

— Нет, не убил… Это не называется «убил»,… Сеняк говорил: безнадежно больных надо усыплять. А смертельно раненых товарищей он сам пристреливал…

— Зачем же ты в своих товарищей стрелял? Из пятого «Б»?

— Они надо мной смеялись.

— А в мать ты мог бы выстрелить?

— И выстрелю, если она мужиков водить будет. Ей Сеняк так и говорил. И ремнем ее учил.

— А тебя он тоже учил?

— Нет, меня он стрелять учил. Только ружье отнял. Сам же говорил: человек с ружьем. Еще песню пел.

— Какую песню?

Мальчик выпрямился во весь свой маленький рост и громко запел:

Наш паровоз, вперед лети,