Мэгги Кэссиди - Джек Керуак

Вечеринка заканчивается, договариваются, кто с кем поедет домой, вызывают такси — улюлюкают над снегами, в рыке плюющего снегопада лопаются снежки, у машин разогреваются моторы, врроом — всё забито битком.

— А назад еще можно втиснуться?

— Ньее. Не знаайю.

— Мест что — не осталось?

— Не ссы! заваливай —

— Бууии!

Эти маленькие чайники не торопятся.

— Спокойной ночи, Анжелика — Спокойной ночи —

Окликают друг друга над сугробами — Муди-стрит в полуквартале отсюда вся в суматохе грузовиков, что лязгают цепями, бибикают, людей с лопатами, буран-то заставил мужичков поработать — «Эй, ну счас точно деньжатами разживусь», — переговариваются старые бичи в лоуэллских трущобах на Миддлсекс-стрит и шкандыбают на стертых алкогольных ногах к Городской Ратуше или где там еще работы по городу распределяют. Об этом сказал Иддиёт, когда все уже начали расходиться.

Гигантский успех — я к этой части никакого отношения не имел. Автобусы милостью божьей еще ходят, поэтому большинство толпы разъезжается по домам таким образом, Мэгги, что живет в трех милях отсюда на другом конце города, приходится взять такси — Мы идем за ним к «Мари» на ночную стоянку через дорогу от того места, где я живу. Поднимаю голову и вижу темные окна своей квартиры. Теперь, когда веселье окончилось, на всем остался налет хорошо приснившегося сна, точно зуб успешно выдернули. Мэгги:

— На этот раз ты не провожаешь меня в Южный Лоуэлл и не идешь пешком обратно в Потакетвилль.

— Почему это?

— Даже ты через такой буран не проберешься… девять дюймов снега. — Такое сицилийство сбивает с толку моего агнца любви: — Да я пройду сквозь эту бурю, как полковник Блейк из Гренландских Армад Северный полюс прошел, я же ходил по такой погоде к Хвойному ручью в лесах Дракута, среди ночи, в метель, с длинной палкой, которую всаживал поглубже в снег, чтобы в ручьи не провалиться или в колодцы — Я стоял в чащобах ночи и прислушивался к тому, как целуются снежные хлопья и зимние сучья, и поземка плевалась электрическими частицами в предвкушении, пощелкиая во влажных клейких корягах —

— Нет, я могу по такому бурану — но сегодня не буду, у меня галоши наверху остались, и как же спать хочется, елки-палки — уже три часа ночи!

— Мне тоже. Ну и вечеринка была.

— Тебе понравилось?

— Еще бы.

— А как тебе мой отец?

— Смешной.

— Правда, да? Все-таки мы неплохо повеселились. Черт, а некоторые парни — еще лучше —

— Не в этом дело, — деловито отвечает Мэгги.

— А в чем?

— Все это — в твою честь. Спасибо сказал бы.

— Я и говорю!

— Если ты так говоришь, тебе никто не поверит.

— Ну ты же мне веришь…

— Ага, — едва ли не фыркает Мэгги, — это просто потому, что я — такая же, как ты. — Двигая челюстями в истории нашей любви, она и выглядит круто в проеме парадного, и горбится — я стою с нею рядом гордый, некоторые парни в столовке текстильной фабрики через дорогу видят, что со мною ждет такси потрясная брюнетка — я недостаточно стар, чтобы потом локти кусать от того, что не могу пойти с ней домой и там трахнуть. Как полный чурбан, смотрю я вверх на окна чужих квартир на той стороне, Мэгги поправляет волосы, глядя в маленькое зеркальце; грустный красный шарик света болтается с навеса остановки такси. По Муди шаркают ногами жалкие прохожие, заглоченные обвалом ветра, наперекор хлопьям, пылающим поперек отблесков уличного дугового фонаря. Я целую Мэгги — она швыряет себя прямо на меня, вольная, маленькая, юная, стоит лишь мне шепнуть слово поцелуемся, и она готова играть в поцелуи; я теперь начинал ощущать ее сексуальность, а было уже слишком поздно.

На другой стороне улицы показалась часть нашей компании с вечеринки, в «Текстильную Столовку» за гамбургерами и кофе, все втянулись внутрь, в дверном проеме мигнул музыкальный автомат, татуированные ручищи мужика за стойкой с полоумным лицом, он вопил: «Оу la gagne des beaux matoux!» (Ой кошаки проклятущие!) — Папке и остальным моим друзьям, что полупьяно балабонили в парной испарине столовки, мокрые, усталые, неголодные, уныло озирались и презрительно фыркали на всё — но разражались хохотом, панибратствовали, доставая друг друга, но куда ж без этого, ржанием выказывали заботу друг о друге и вдруг выплескивали добродушие свое, нежно и радостно — Мужик за стойкой цедит слова уголком рта, когда поворачивается приготовить заказ.