Марк Шейдер - Дмитрий Савочкин

Утром в пятницу я проснулся на столе, на кухне у Ханны.

Я лежал на спине, с раскинутыми в стороны руками, свешивающимися со стола. Разводы на потолке, каждый день свежие – из-за того, что крыша не выдерживает таких морозов и начинает протекать, – эти разводы уже добрались до люстры, отвратительной советской поделки, просто стеклянного колпака, на котором нарисованы кичевые цветы. Кажется, под хохлому или петриковку.

Не вспоминайте при мне Петриковку.

Я встаю и начинаю проверять различные части тела. Руки работают нормально. Ноги – нормально. Во рту сухость, но это ведь ни о чем не говорит, верно? Это может значить что угодно – например, ночью было слишком жарко. Тем более что я спал на столе полностью одетым.

На часах почти семь, а это значит, что пора собираться.

Смена заступает в восемь.

Твою мать, где же Ханна?

Я начинаю искать еду – обыскиваю по очереди холодильник, плиту, стол, шкафчики, ящики стола. Ничего, пригодного для того, чтобы съесть его прямо сейчас, на месте, не нахожу. Я могу, конечно, открыть какую-нибудь консерву, сварить риса или макарон – но не буду. Не буду.

Я иду в ванную, чтобы плеснуть себе в лицо воды и повозюкать пустой зубной щеткой по зубам. Паста закончилась вчера. Или позавчера, или две недели назад – не помню. Вечером я все равно никогда не доживаю до того момента, когда надо чистить зубы. А днем не приходит в голову зайти в магазин, чтобы купить ее.

Водка и зубная паста все еще продаются в разных магазинах, по крайней мере у нас.

Я напяливаю куртку, обуваюсь и выхожу на улицу. Холодно. Чертовски холодно. Наступила б*дская донбасская зима, долгая и серая.

Несколько дней назад растаял «хрустальный мир».

Первый снег здесь всегда выпадает неожиданно – забавно смотреть на лица отцов города, области, да и всей страны, которые разводят руками и поражаются: «Как это так, снег выпал!» Действительно, кто же это мог в декабре ждать снега?! Ведь декабрь – это же практически лето. В итоге ни коммунальные службы, ни подвижной состав снегоуборочного парка оказываются не готовы, в городе прорывает все трубы и почти на всех дорогах останавливается движение. Мириться с этим хаосом помогает «хрустальный мир». Он возникает где-то на вторую неделю после первого снега, когда осень уже закончилась, зима еще толком не началась, а погоду носит туда-сюда, как жену священника, заставшую своего мужа в постели с несовершеннолетней хористкой. «Хрустальный мир» создается замерзшим дождем – вверху это был дождь, потому что вверху, на небе, сейчас тепло. А здесь, внизу, чертовски холодно, стоит мороз. Капли замерзают прямо там, куда упали вчера вечером, на той поверхности, по которой текли, часто не успев достигнуть земли – на деревьях и столбах, на проводах и машинах, на оконных стеклах и билбордах, прямо на одежде у людей. И утром, когда ты выходишь из дому, ты не видишь ни домов, ни деревьев – вообще ничего. Вокруг тебя какой-то сюрреалистический, блистающий на солнце, переливающийся всеми цветами радуги «хрустальный мир». «Хрустальный мир» – это настолько красиво, что ты готов мириться с началом зимы.

И когда он тает, становится совсем хреново.

Я снова еду в троллейбусе, рекламирующем чертовски дорогой алкоголь в городе, где каждый второй умеет гнать самогон, и думаю о том, как перед спуском в забой буду жевать нацвай и по деснам будет расплываться теплая немота. Я не буду ни о чем думать, пока я в забое.

В за-бое.

Теперь я могу произносить это слово и на свежую голову.

В раздевалке я достаю желтый порошок. Ко мне уже выстраивается очередь из страждущих и жаждущих. Они жаждут легкости. Они жаждут свободы. Они жаждут избавления от видения мира как бреда. Я раздаю порошок своим, затем ребятам из других бригад, которые берут сразу на всех, и только потом закидываюсь сам.

Я даже не задумывался о том, насколько мы все стали от этого зависимы. Если бы меня попросили сейчас посмотреть на все это со стороны и дать свою оценку процессам, происходящим под землей, я бы сказал, что они на 90 процентов держатся на уверенности, что я, человек с погребом, сумею накормить всех страждущих и напоить всех жаждущих желтого порошка.

Неторопливо, как шелк по бритой ноге манекенщицы, по моему телу растекается время. Я чувствую его секунда за секундой. Я чувствую, как оно пульсирует в моих венах, как оно всасывается при каждом вдохе и ускоряется при каждом выдохе. Я чувствую, как мои чувства все сильнее и сильнее влияют на мои чувства посредством моих чувств через мои чувства, ощущающия щая чии…

Маленький тайфунчик из мыслей, чувств и самого времени проносится в моей голове, и постепенно в ней проясняется. Я собираюсь дальше: переодеваюсь, надеваю исподнее, спецовку, складываю все свои вещи в контейнер и вешаю его на стальную трубу. Но теперь я не боюсь того, что будет дальше, и совершенно точно знаю, что этого не боится ни один из шахтеров, во всяком случае, в мою смену. Порошок избавил от страха всех, кто думал об аде перед началом рабочего дня и не мог говорить все время, пока находился в забое. Теперь мы хозяева темноты внизу, а не она – наш хозяин. Я выхожу на шахтный двор и иду к шурфу. Возле клети, как всегда, стоит очередь.

Пятнадцать минут – и я уже выхожу из нее на самом дне.

В самой глубокой точке.

Под землей.

Всю дорогу мы проходим молча – от раздевалки до самого отдаленного участка выработки. И только там мы переглядываемся, быстро анализируем ситуацию и спешно начинаем перегруппировку.

Каждый из нас знает, что ему надо делать.

Каждый из нас знает, где именно в Туннеле Нетипичного Назначения находится его место.