Ковентри возрождается - Сью Таунсенд

– В аэропорт Гатуик, пожалуйста.

Но не успел таксист тронуться с места, как в проулок свернуло стадо коров, которые на своих кривых ногах потрусили прямо к машине. Вскоре нас со всех сторон окружали коровы, с большим любопытством заглядывавшие в такси своими восхитительными глазами.

– Кто за ними присматривает? – крикнул самому себе шофер.

– Коровы совершенно неотразимы, – сказала Додо. – У них такие обалденные ресницы. Они напоминают мне Дэнни Ла Ру[26].

– Надеюсь, у него задница чище, чем у них, – заметил шофер, с отвращением глядя на испражняющихся между делом животных.

Напротив церкви сплошной стеной стояли низкие домики. Из грубо отесанной двери вышла женщина с плетеной корзиной. Она постояла в крошечном садике, наблюдая за коровами, потом наклонилась нарвать настурций, которые складывала в корзинку. Красивое платье с широкой юбкой, волосы стянуты на затылке лентой, – она выглядела непритязательно и прелестно. Даже зеленые сапоги на ногах казались вполне уместными. Я сказала об этом Додо.

– А, она, – отозвалась Додо. – Это Вероника Минтон. Она занимается банковскими торговыми операциями. В доме у нее приемная с телексом. – Додо опустила стекло и крикнула: – Вероника!

Вероника повернулась. Лицо ее не выразило большой радости, тем не менее она подошла к такси.

– Додо, – сказала она, – была на могиле у Джефа?

– Да. Как дела за городом?

– Черт-те как.

– Черт-те как?

– Да, мы распродаемся.

– Почему?

– Шум, отсутствие удобств и вандализм. Вы не поверите. Видели, что деревенские оболтусы нацарапали на памятнике жертвам войны? И эти чертовы коровы. Ходят мимо нашего дома по четыре раза в день. Дерьмо, вонь, выхлопы от тракторов. А шуму, когда кого-нибудь выставляют из местной пивной! И потом, детям негде играть. К нам трижды влезали в дом, и вдобавок здесь ничего не растет.

– Настурции чудесные, – сказала Додо.

– Да, – с горечью откликнулась Вероника. – Они и на плохой почве разрастаются.

– Куда вы поедете? – спросила Додо.

– Куда-нибудь, где потише, – ответила Вероника. – В Клапам[27].

Из-за угла в переулок свернул мальчик лет двенадцати на вид. Он размахивал прутом, подгоняя нескольких норовистых коров. Шофер такси включил двигатель, и машина стала медленно пробираться между животными.

– Ты, псих ненормальный, – завопил мальчишка, – осторожнее, коровы!

Шофер, как исстари водится, погрозил из окна кулаком и крикнул:

– Убери эти чертовы мешки с дерьмом с моей дороги, малый, не то я к дьяволу передавлю их все.

Вероника глубоко вздохнула и сказала:

– Видите? Жизнь в деревне так неприятна, она выявляет в людях все самое низменное.

Пока мы неслись через деревню, я заметила, что местный магазин называется «Продуктовый центр», а памятник павшим весь исписан; особенно выделялась надпись: «Вероника сосет…» Широкие поля, похожие на прерии, тянулись до горизонта. Додо сидела недвижно, лишь однажды, встрепенувшись, указала мне на большой дом, едва видимый среди деревьев парка:

– Там Джеф родился.

– Его семья и сейчас там живет? – спросила я.

– Нет, теперь это дом престарелых, для избранных.

– Далековато до «Продуктового центра», – заметила я.

Додо рассмеялась.

Я никогда не летала на самолете и не была в аэропорту. Гатуик показался мне лабиринтом для крыс, но Додо, по-видимому, точно знала, куда идти и на какое электронное табло смотреть. Она сказала, что самолет Сидни прибывает в 6.10 вечера.

Надо было убить три часа пять минут, и мы отправились в ресторан. Сели у окна, чтобы Додо могла наблюдать, как взлетают и садятся самолеты. На вид это дело рискованное.

Вошли четыре американца и устроились за соседним столиком. Громкими, веселыми голосами они заказали бифштексы. К пожилой официантке они обращались «мэм» и просили у нее совета, какой салат взять на гарнир. Когда она записала их огромный заказ и, прихрамывая, удалилась, они закурили и принялись обсуждать дела. Мужчина в пиджаке в зеленую с оранжевым клетку возобновил прерванный до того разговор:

– Само собой, поющие телеграммы уже давно не новость. Я что хочу сказать: вы ведь точно знаете, что получите такую на день рождения, так?

– Так, – хором подтвердили три собеседника.

– И по другим веселым случаям. Так?

– Так.

– Значит, рынок в Европе насыщен мелкими студиями, у них есть Кинг-Конго-граммы, толстякограммы, поцелуеграммы…

Тут врезался другой, с какой-то безумной стрижкой:

– Ясное дело, знаем, Уэйн. Бог ты мой, одна неделя в Англии – и парень уже стал таким медлительным.

Уэйн засмеялся вместе со всеми.

– Ага, это я, наверное, от «Британских железных дорог» подцепил.

Тут все, мало сказать, засмеялись. Они прямо-таки остановиться не могли. Наконец Уэйн собрался с силами и продолжил:

– Итак, рынок на точке замерзания, никаких новшеств… согласны?

– Само собой… Ради бога, Уэйн!..

– Эй, не торопи меня, Конрой. Надо же объяснить. Сейчас я на вас одну новую идею опробую. Готовы?

– Давай опробуй.

– Поющие телеграммы по невеселым случаям.

– Невеселым?

– Ага, развод, потеря близких, ссора с любимым человеком, необходимость сказать девочке, что она слишком толстая или что-нибудь эдакое же… Эй, Стил, вот какую самую-пресамую жуть ты сообщал своей матушке?

– Что у меня анализ на СПИД положительный?

– Нет, мы тут теоретически рассуждаем. Эта плохая новость должна касаться ее. Она старая, больная…

– Умирает?

– Вот. Ты же не хочешь ей об этом сказать, так, Стил? Она смертельно больна.

– Нет уж, спасибо.

– И доктор не хочет…

– Угу.

– Вот тогда ты звонишь и заказываешь смертограмму.

– Что-что?

– Смертограмму.

Уэйн встал рядом со стулом, где сидел Стил, и запел на мотив «Свисти, пока работаешь»:

О славный, славный день!

Накрыла смерти тень…

– Уэйн, это уж грубей грубого, – не выдержал Стил.