Другие люди - Сол Стейн

Вопрос: Опишите, каковы ощущения человека, вновь поселившегося в доме родителей, пусть и временно?

Ответ: Определенно, он не чувствует, что находится дома.

Естественно, обстановка, мебель удобная, потому что все знакомо. Моя комната осталась точно такой же, как и в день отъезда, монумент моей юности, сохраняемый мамой-смотрителем. Разумеется, я люблю их обоих, но, если ты уезжаешь, значит, ты уехала. К примеру, я наблюдаю, как мой отец ослабляет узел галстука, приходя с работы. Такое он никогда не позволил бы себе при посторонних, только в присутствии ближайших родственников, а я думаю: «Верни узел на место». Я тут не живу, не надо демонстрировать близость наших отношений. Почему он столько лет хранил этот снимок, для вдохновения? И показал мне его, когда я еще чувствовала, как Козлак топчет меня. Он полагал это уместным? В твоем присутствии мне уже не кажется, что я дома. Мое место в моей квартире. Под Козлаком. От ключа, лежащего в моей сумочке, пользы никакой, пока этот адвокат не засадит Козлака за решетку. И каково будет мне, зная, что этажом выше живут его жена и двое детей? Мои знания политологии подсказывают мне, что меня принуждают переселиться, как евреев в Германии. Изучать политологию все равно, что лечить неизлечимую болезнь. Почему я этим занимаюсь? Политология ничего не скажет о моей дальнейшей судьбе.

Вопрос: В ежедневной круговерти ООН кто думает о Маутхаузене, Батаане, Сингапуре или Гернике?

Ответ: Никто.

— Что ты сказала? — спрашивает отец.

— Просто рассуждаю вслух.

На его лице отражается удивление.

— Как прошла встреча с Томасси?

Слава богу, на этот вопрос у меня есть ответ.

— Он высокий.

Ах, этот взгляд. Моя дочь опять чудит, демонстрируя бессвязное мышление экс-студентки, сдавшей латынь и логику. Но он все равно любит меня.

— Что говорит Томасси? Сможет он что-то сделать?

Он разве что предрасположен в мою пользу.

— Не знаю. Я приеду к нему завтра.

Отец сияет.

— Это хорошо.

Еще бы, ему удалось добиться вразумительного ответа от своей незамужней двадцатисемилетней, слегка попачканной дочери.

Мама приходит на помощь.

— Ты пообедаешь с нами сегодня?

Все зависит от того, что вы будете есть.

— Да, я останусь на обед.

Моя мама, человек практичный, продолжает:

— А почему бы тебе не позвонить этому милому молодому человеку, Биллу. Может, он захочет приехать и пообедать с нами, а потом вы сходите в кино.

— Я так не думаю.

— Ты все еще расстроена.

— Мама, я прихожу в себя не после приступа аппендицита или гриппа. Меня изнасиловали.

— Я знаю, — бормочет мама, и они оба смотрят на меня.

— Ты бы знала, если б тебя хоть раз изнасиловали. А вас больше заботит не то, что со мной произошло, а повышенный тон, которым я говорю с вами.

— Это неправда, — возражает мама.

Отец наклоняется вперед, словно хочет взять мои руки в свои.

— Завтра утром я позвоню Томасси и посмотрю, нельзя ли ускорить дело.

— Ты в это не вмешивайся, папа. Спасибо тебе, что ты нашел Томасси. Этого достаточно.

За обедом мы главным образом молчали.

Я поднялась в свою комнату и долго лежала на кровати, разговаривая с плюшевым медвежонком, как в те годы, когда жила дома. Отличный он был слушатель, каждый мой вопрос начисто лишал его дара речи.

Если б я вышла замуж до того, как меня изнасиловали, изменилось бы мое отношение к случившемуся? Утешал бы меня муж, потому что кто-то попользовался принадлежащим только ему сосудом? Набросился бы с дубинкой на Козлака, движимый той же яростью, что и я? Или потребовал бы страховую премию, согласно одному из пунктов полиса, предусматривающему возмещение за порчу собственности?

Я обхватила пальцами шею моего любимого плюшевого медвежонка. Выражение его мордочки не изменилось. Он не возражал против того, чтобы слушать дальше, точь-в-точь, как доктор Кох. Слушающая машина. Мне надо увидеть его, я теряю почву под ногами.

Когда на следующий день я ехала к Томасси, деревья покрылись зеленым пухом, предвестником листвы. «Весна идет, весна идет», — говорили они. И Томасси ждет меня, необычного клиента, клиента с мозгами. Чем сложнее дело, тем лучше: долгое сотрудничество будет увенчано обоюдным триумфом. О, мисс Уидмер, мы победили, мне будет вас недоставать, возвращайтесь скорее под любым предлогом. Не попадайтесь на пути насильнику, сделайте что-нибудь еще, украдите какой-нибудь пустячок. Я, Томасси, буду защищать вас хоть в Верховном суде.

Я ожидала увидеть Томасси привалившимся к косяку двери в кабинет, как и в прошлый раз, словно другого места встретить меня не было.

Что значит, его нет?

В приемной ждали двое: женщина и неряшливо одетый юноша-подросток. Я сказала секретарю, что мне назначено на то же время, что и вчера.

— Он мне ничего не сказал. И не записал вас.

— Я подожду.

— Он еще в суде.

— Этим людям назначено, — секретарь рукой поманила меня к себе. Наклонилась к уху. Мне предстояло услышать секретную информацию. — Непредумышленное убийство. Первый визит к адвокату после внесения залога. Может занять много времени.

— Этот ребенок?

Секретарь пожала плечами, посмотрела за мою спину на входную дверь.

Вошел Томасси, очень утомленный. Коротко глянул на мать с сыном, потом на меня.

— Святой Боже, совсем о вас забыл!