Загул - Олег Зайончковский

Они разражались гоготом дружно, как по команде, словно бы всей компанией смотрели какую-то очень смешную комедию. Но сколько Нефедов ни силился, ни одной немецкой комедии, а тем более смешной он вспомнить не мог. С памятью на данную минуту у него обстояло плохо.

Зато он мог уже делать некоторые умозаключения. Например, все окружавшие его сейчас предметы имели отношение к приготовлению, хранению и поеданию пищи. Следовательно, Нефедов находился на кухне, и неудобная поза, в которой он лежал, объяснялась тем, что диванчик под ним был кухонный, Г-образный. Помещение, назначение которого не оставляло сомнений, освещено было солнцем сквозь оконные вертикальные жалюзи. Ленты света везде, куда падали, имели розоватый оттенок, из чего Игорь сделал вывод, что время уже вечернее. Это же подтверждали его собственные наручные часы.

Затекшие члены тела ныли и требовали придать им какое-нибудь иное буквенное выражение. Однако Игорь боялся, что перемена позы ускорит возвращение к реальности, а что-то ему подсказывало, что возвращение это не будет приятным. Новый взрыв хохота, рассыпавшийся возбужденным грассирующим говором, воскресил в памяти фрагменты последней его бесславной попойки. Возможно, комедия, так взвеселившая немцев, к кино отношения не имела, а самым смешным персонажем в ней был именно он, Нефедов. Но не боязнь потерять лицо перед немцами тревожила его сейчас. Было что-то еще, а точнее, с ним не было чего-то, очень для него важного… “Провозвестие”!» – внезапно озарило Игоря. Слависты стащили рукопись и оттого хохочут!

Эта мысль не взметнула его с диванчика, но заставила наконец принять сидячую позу. Первым его побуждением было пойти к этим развеселым господам и отнять у них рукопись. Им следовало бы знать, что роман Почечуева – это достояние нации, представителем которой является здесь Нефедов, и красть это достояние, а тем более над ним смеяться не позволено никому. Но потом он решил, что будет выглядеть убедительней, если сначала умоется. «Неудобно, – подумал Игорь. – Хоть и жулики, а все-таки иностранцы».

Хотя и со второй попытки, но ему удалось встать и кое-как утвердиться на ногах. Добравшись до посудной мойки, Нефедов пустил воду и сунул голову под кран. При этом он, конечно, не видел и не слышал, как в кухню кто-то вошел.

– Ага! Вот мы и проснулись! – раздалось вдруг у Игоря за спиной.

От неожиданности он стукнулся затылком о кран. Вынув из мойки голову, Нефедов увидел мужчину в шейном платочке вместо галстука. Мужчина улыбался и делал ему приятное лицо, но немцем он, кажется, не был.

– Еще не проснулся… – пробормотал Нефедов. – Извините, нет ли у вас полотенца?

– Само собой, – ответил с готовностью тип в платочке. – Для вас у меня и кофе найдется… Или вы хотите чего-нибудь покрепче?

– Покрепче?.. Не знаю… – Вытершись поданным полотенцем, Игорь плюхнулся опять на диванчик. – У меня к вам вопрос по поводу рукописи. Скажите, над чем это они там ржут?

– Эдуард, – мужчина протянул ему руку. – Давайте сначала познакомимся. Меня зовут Эдуард.

– Очень приятно… – Игорь скороговоркой представился. – Так как же насчет моего вопроса? У меня с собой была рукопись.

– Ну… давайте не будем забегать, – Эдуард продолжал улыбаться. – Вы уверены, что не хотите выпить?

– Нет, не уверен… Но мне хотелось бы знать…

– Тогда привстаньте, пожалуйста.

Из ящика под сиденьем диванчика Эдуард выудил бутылку коньяка. Игоря передернуло:

– Нет, только не это!..

– Предпочитаете водочку?

Водка тоже нашлась в диванчике. За рюмками Эдуард порхнул к буфету.

– Курите?.. Курите! – Заметив, что Игорь вынул сигареты, он поставил перед ним пепельницу. На донышке пепельницы было написано «Ресторан “Прага”».

– Ну… прозит!

Чокнувшись, они выпили, причем Нефедову эта рюмка далась с большим трудом. Глядя на него, Эдуард усмехнулся:

– Так что там у вас за вопрос? – И, сам себя перебив, продолжил: – Знаете, мы тоже хотели бы вас кое о чем спросить. По поводу этой рукописи…

– То есть?

– В том отношении… – Эдуард чуть замялся, – что есть ли у вас на нее права?

Нефедов нахмурился.

– Есть! – пробурчал он. – Думаю, что побольше, чем у вас и у ваших немцев.

– Да вы не волнуйтесь… – собеседник его поспешил снова сделать приятное лицо. – Я спрашиваю чисто в юридическом смысле. От того, являетесь ли вы правообладателем, зависит, так сказать, цена.

– Цена чего?

– Рукописи, конечно.

– Но почему вы решили, что я ее продаю?

Эдуард удивился:

– Не смешите меня! Сами ходите по Москве с почечуевским автографом, всем подсовываете его читать… Заметьте, я даже не спрашиваю, где вы его взяли.

– А я вам и не собираюсь рассказывать, – совсем помрачнел Нефедов. – Короче говоря, рукопись не продается, и точка!

– М-да… – разочарованно протянул Эдуард. – Неконструктивная у вас позиция. А немцы-то, глупые, отнеслись к вам по-человечески: привезли на такси, не бросили… Могли бы отнять ее у вас – и ауфвидерзейн…

– Но-но!.. – рассердился Нефедов. – Что это значит – отнять?

– Я пошутил, – невесело усмехнулся Эдуард. – Немцы так сделать не догадались бы… Но понимаете, жалко портить им праздник.

– Нет, не понимаю, – насупился Игорь. – Не понимаю, что вы о них так хлопочете. Будто бы им прислуживаете…

– Вы грубость сказали… – надулся теперь Эдуард. – Я никому не прислуживаю, а занимаюсь культурными связями.

Игорь пожал плечами. Собеседники, недовольные друг другом, налили себе по второй и выпили, уже не чокаясь.

– Ну хорошо, – сказал Эдуард после некоторого молчания. – Пока вы изображаете патриотическую неприступность, я расскажу вам немного о себе.

– Валяйте, – буркнул Нефедов.

– Мое имя вы знаете, а фамилию… – Эдуард сделал значительную паузу, – фамилию вы прочтете на фасаде этого дома.

– То есть как это?

– А так. Когда выйдете отсюда, богатенький и счастливый, посмотрите – там висит мемориальная доска.

– Вы что – знаменитость? – Игорь взглянул с недоверием.

– Не я, а мой папа. Не Почечуев, конечно, но он был известный писатель. Весь этот дом был писательский – там на доске целый список… Так вот, пока папа был жив, то и у меня была жизнь: были свои развлечения, рестораны…

– Девочки…

– Нет, в девочках я ничего не нахожу… Папа и меня подбивал писать. Он говорил: «Хочу, сын, чтобы ты тоже оставил свой след в литературе».

– И вы оставили?

– Кой черт… – Эдуард скривился. – Уже и от папы-то следа не осталось. Только доска на доме да вот эта квартира. Я вам скажу: оставить в литературе след – то же самое, что оставить его на воде.