Все мои уже там - Валерий Панюшкин

– Черт! Они не едят боттаргу! Картошку они разобрали, видишь ли, а боттаргу они, видишь ли, не едят!

Это значило, что на ужин у нас будут спагетти с боттаргой, прессованной икрой мелких средиземноморских рыб, каковую боттаргу, насколько я знаю, днем с огнем не сыскать в Москве.

Посмеиваясь, покуривая и покачиваясь на лавочке, притороченной цепями к потолку террасы, я говорил:

– Господи, где же вы раздобыли боттаргу? Разве что в «Глобус Гурме»?

– Именно, что в «Глобус Гурме» на Новом Арбате, – подтверждал Банько с гордостью.

– Но как?! – я предоставлял ему случай похвастаться. – Там же супермаркет в подвальном этаже. Там же наружу ведет только один эскалатор. Там же не убежишь.

В ответ Банько с удовольствием рассказывал, как при помощи альпинистского оборудования были экспроприированы продукты из, кажется, самого дорогого супермаркета Москвы.

Обезьяна уезжал нерегулярно, но зато на несколько дней. Для своих поездок он пользовался моим «Ягуаром», однажды только спросив у меня разрешения и больше уж к этому вопросу не возвращаясь. Он никогда не предупреждал нас о своих отъездах и никогда не говорил, скоро ли вернется. Его возвращения были шумными. Ласке он не привозил полезных гостинцев, зато привозил безумные: махровое полотенце с изображением грудастой блондинки топлесс, огромную плюшевую игрушку, про которую нельзя было понять заяц она или медведь, а если медведь или заяц, то почему с копытами…

Однажды по возвращении, выдержав бурю щенячьих Ласкиных ласк и рукавом утирая лицо, влажное от Ласкиных поцелуев, Обезьяна протянул мне мою любимую трубку «Аскорти», мой старый кисет полный табака, и мой костяной трубочный нож.

– Я подумал, вам приятно иногда будет покурить трубку? – сказал Обезьяна небрежно.

– Вы были у меня дома? Как там мои?

– Не знаю, они спали. Но, кажется, все в порядке.

– Вы прокрались ночью? Как давеча прокрались ко мне? Зачем на этот раз? – я испытал легкую досаду от мысли, что Обезьяна хозяйничал у меня в кабинете.

Но он только махнул рукой:

– Полноте! Я проезжал мимо и подумал, что вам интересно будет узнать, как дела дома. Вот и заехал на час. И говорю же вам, все в порядке.

Иногда за ужином в день возвращения Обезьяна рассказывал нам какие-нибудь новости из большого мира. Например, что горят леса. Лесные пожары были более чем ожидаемы при той сухости и жаре, что установились в то лето, но рассказы Обезьяны звучали совсем уж фантасмагорически: сто пятьдесят километров, дескать, он ехал в сплошном дыму, таком плотном, что видимость была метров сорок не больше, и кружилась голова от отравления угарным газом.

Россказням про пожары мы не верили, однако же, наступил август, и наш благословенный парк тоже затянуло дымом. Обезьяна рассказывал, что горит в Шатуре, в Егорьевске и в Домодедове. Все это было далеко от нас, но горело, видимо, так сильно, что дым доносило и до Рублевки. Хорошо еще, что в каждом доме у нас были дорогие кондиционеры с хитрыми какими-то фильтрами. Так что мы предпочитали сидеть взаперти, задраив окна и двери, занятия фехтованием забросили и вместо фехтования играли в привезенный Обезьяною дартс. Мишень для метания дротиков представляла собою портрет премьер-министра Владимира Путина. Больше всего очков получал тот играющий, который попадал премьер-министру в глаз. Мне игра не нравилась не по причине моего верноподданичества, а в связи с моим гуманизмом. И я не ожидал, что в ответ на мое недовольство этой игрой Толик скажет:

– А чего? Прикольно!

И все свободное от занятий время Толик и Банько в буквальном смысле слова язвили премьер-министру глаза.

На улице подолгу находился только Обезьяна. Одна из его отлучек закончилась тем, что «Ягуар» мой оказался под завязку загружен какой-то электронной техникой, назначение которой было мне совершенно неизвестно. После этой поездки Обезьяна никуда уж больше не исчезал, а целыми днями возился в парке, монтируя какие-то прожектора, светившие на какую-то четырехметровую тумбу, которая была, вероятнее всего, фонтан, судя по тому, что гофрированный шланг тянулся от этой тумбы к пруду.

Дни шли за днями. Однажды утром, спустившись к завтраку, я обнаружил, что вся кухня увешана воздушными шариками, над обеденным столом красуется сплетенная из роз цифра 26, а на столе дрожит трехслойное бланманже, изнутри которого просвечивают все те же цифры 26.

– День рождения у кого-то? – поинтересовался я.

Но не успел дождаться ответа, как двери открылись, на пороге показался Толик, и Банько с Обезьяной заорали во весь дух «Нарру birthday to you». Ласка счастливо смеялась. «Happy birthday dear Tolik». Прапорщик зарделся, а Банько взял с каминной полки большую сумку и раскрыл ее.

– Толик! Мы долго думали, что бы тебе подарить. И в конце концов решили, что тебе приятно будет получить в подарок пару рапир.

– Не надо, ну что вы… – Толик пунцово покраснел.

– Бери-бери! Рапиры мои! Рапиры не ворованные!

– Да нет, ну как же…

И тут Толик сказал фразу, которую можно было бы считать свидетельством моей педагогической победы. Прапорщик взял одну из рапир, покрутил ее в руках, положил обратно в сумку, закрыл «молнию» и сказал:

– Нет, не надо… Я же когда выйду отсюда, мне же только в тюрьму. Там рапиры отберут. Жалко…

Повисла пауза. Ласка дернула Обезьяну за рукав. Я не знал, что и думать. И только после паузы Банько хлопнул Толика по плечу:

– Ну, не хочешь, не бери! Короче, рапиры твои! Когда захочешь, тогда заберешь. Пойдем бланманже есть.

И Толик спросил:

– Чего это такое – бланманже?

За завтраком напряжение как-то разрядилось. Слова про тюрьму забылись. Банько принялся уговаривать Толика сготовить нам на праздничный ужин какое-нибудь свое фирменное блюдо.

– Какое у тебя фирменное блюдо?

– Да я не умею готовить… – пожал плечами прапорщик.

– Ну, что-нибудь же умеешь? Ну, яичницу сготовь. Или, хочешь, макароны по-флотски. Тут же, как на олимпиаде, главное – участие. Я тебе помогу.

– Ну-у-у… – Толик был в замешательстве.

– Или давай картошки нажарим. Я тебе помогу. Что тебе мама в детстве готовила? Или, хочешь, торт испечем…

– Ну-у-у…

Толик явно соображал медленнее, чем рождались у Банько кулинарные идеи. Однако же выражение лица у прапорщика было такое, как будто он припоминал некий счастливый день в детстве, что-то сокровенное, день, когда мама торжественно, как это бывает в бедных семьях, ставит на стол вкуснятину какую-нибудь и гладит мальчика по голове, а отец еще не пьяный и произносит что-то приличествующее моменту, что-нибудь жизнеутверждающее вроде «расти большой, не будь лапшой»…

– Ну, или пирог, – продолжал Банько. – С капустой или с вязигой. У меня вязига осталась, никто не берет…