Разум в огне. Месяц моего безумия - Сюзанна Кэхалан

– Привет, – бодро поздоровалась она, входя в палату, поставила на стул у кровати свою кожаную сумку и поцеловала меня. – Я так волнуюсь перед встречей с таинственным доктором Наджаром. Как думаешь, какой он? – весело продолжала она; ее миндалевидные глаза светились энтузиазмом. – Он должен прийти с минуты на минуту.

Но папа был не слишком обнадежен.

– Не знаю, Рона, – ответил он. – Мы же так ничего и не выяснили.

Она отмахнулась от него, взяла салфетку и вытерла слюну, стекавшую по моему подбородку.

– Здравствуйте, здравствуйте! – Через несколько минут в мою отдельную палату – номер 1276 – вошел доктор Наджар, громогласно возвестив о своем прибытии.

Он слегка сутулился, из-за чего голова выступала на несколько сантиметров вперед – видимо, из-за долгих часов, проведенных над микроскопом. Густые усы на кончиках истончились, потому что у него была привычка дергать и крутить их, когда он размышлял.

Он протянул маме руку, а та была так рада с ним познакомиться, что крепко пожала ее и задержала чуть дольше, чем позволено правилами приличия. Затем он представился отцу. Тот поднялся со стула у изножья кровати и поприветствовал его.

– Прежде чем начать, давайте еще раз вспомним ее историю болезни, – проговорил доктор.

Сирийский акцент придавал его речи прыгающую ритмичность; он акцентировал и удлинял твердые согласные, а вместо «т» часто произносил «д». Волнуясь, он нередко пропускал предлоги и соединял несколько слов в одно, словно его речь не могла угнаться за мыслями.

Доктор Наджар всегда подчеркивал, как важно выяснить у пациента полную историю болезни. «Чтобы увидеть будущее, нужно заглянуть в прошлое», – говорил он своим больным. Мои родители рассказывали, а он записывал симптомы: мигрени, боязнь клопов, гриппозное состояние, онемение, учащение сердечного ритма. Все эти симптомы были уже изучены другими врачами, но так и не сложились в единую картину. Доктор Наджар записал эти важные сведения, а затем сделал то, чего не делал еще ни один врач: повернулся и заговорил со мной, как будто я была его другом, а не пациентом.

* * *

Одним из удивительных качеств доктора Наджара была его личная проникновенная манера общаться. Он глубоко сочувствовал слабым и беспомощным, а все из-за того, что случилось с ним самим в детстве. Позднее он рассказывал мне, что рос в столице Сирии Дамаске, плохо учился в школе, а родители и учителя считали его ленивым. В десять лет он провалил несколько экзаменов подряд в частной католической школе, и директор заявил его родителям, что случай безнадежный. «Школьное образование не для всех, – сказал он. – Может, мальчику лучше будет обучиться ремеслу?» Отец Сухеля рассердился, но не желал прекращать образование сына и, не питая особых надежд, перевел его в обычную школу.

В первый же год обучения один из учителей обратил на мальчика особое внимание и стал часто нарочно хвалить его за проделанную работу, тем самым постепенно укрепляя его уверенность в себе. К концу года Сухель принес домой табель, в котором были одни пятерки. Отец пришел в ужас.

– Ты жульничал на экзаменах! – закричал он, занося руку, чтобы ударить сына.

На следующее утро родители мальчика явились к учителю.

– Не может быть, чтобы мой сын получил такие отметки. Он жульничал!

– Да нет же, – ответил учитель, – уверяю вас.

– Что же у вас за школа, если такой парень, как Сухель, получает столь высокие оценки?

Учитель замолк ненадолго, а затем заговорил:

– А вам не приходило в голову, что у вас умный сын? Мне кажется, вам нужно поверить в него.

В итоге доктор Наджар стал лучшим выпускником на курсе в мединституте и эмигрировал в США. Там он добился признания не только как один из самых уважаемых неврологов, но и как эпилептолог и невропатолог. Мораль сей истории он применял ко всем своим пациентам: никогда не теряйте надежду.

И вот доктор Наджар сел на корточки у моей кровати и произнес:

– Я сделаю все, что смогу, чтобы вам помочь. И не причиню вам вреда.

Я ничего не ответила, мое лицо не выражало эмоций.

– Так, давайте начнем. Ваше имя?

Долгая пауза.

– Сю… за… ннн… нна.

– Какой сейчас год?

Пауза.

– 2009.

«Отвечает односложно», – записал он.

– А месяц?

Пауза.

– Апппрель. Аппрель, – с трудом отвечала я.

«Безразлична», – записал врач, имея в виду мою апатию.

– А число?

Я уставилась прямо перед собой молча, не проявляя эмоций и не моргая.

«Задержка моргания», – записал он.

Дату я назвать не смогла.

– Кто сейчас президент?

Пауза. Я напряженно подняла руку.

«Ригидность конечностей», – записал доктор Наджар в своем листке обхода.

– Ч… что?

Никаких эмоций. Ничего.

– Кто сейчас президент?

«Не фиксирует внимание», – записал он.

– О… Обама.

«Голос тихий, монотонный, заметно шепелявит».

Мой язык меня не слушался. Доктор достал из кармана белого халата несколько инструментов. Он постучал по моим коленным чашечкам молоточком для проверки рефлексов; рефлекс был снижен. Затем посветил фонариком мне в глаза, отметив, что зрачки плохо сокращаются.

– Хорошо, теперь дотроньтесь до кончика носа этой рукой. – Он прикоснулся к моей правой руке.

Напряженно, двигаясь как робот, я подняла руку и в несколько этапов, как в замедленной съемке, поднесла ее к лицу и все же промахнулась, хоть и почти попала. «Двигательная заторможенность», – подумал доктор Наджар.

– Хорошо, – проговорил он и проверил мою способность выполнить двухэтапное действие. – Теперь коснитесь левого уха левой рукой. – Он дотронулся до моей левой руки, подсказывая мне, где право, где лево – сомневаясь, что я сама в силах отличить.

Я не пошевелилась и не отреагировала, а лишь вздохнула. Тогда он велел мне забыть об этой просьбе и перешел к следующей:

– Теперь встаньте с кровати и пройдитесь.

Я свесила ноги с кровати и нерешительно сползла на пол. Он взял меня под руку и помог встать.

– Не могли бы вы пройтись по прямой, переставляя ноги? – попросил он.

Взяв минуту на раздумья, я зашагала вперед, но двигалась перебежками, делая между шагами длинные паузы. Меня кренило влево – Наджар отметил признаки атаксии (расстройства координации). Я ходила и говорила, как его пациенты на поздней стадии болезни Альцгеймера – те, кто утратил способность говорить и нормально взаимодействовать с окружающей средой и мог лишь совершать периодические неконтролируемые, атипичные движения. Такие пациенты не улыбаются, почти не моргают, сидят и стоят в неестественно застывших позах; они лишь формально присутствуют в этом мире. И тут его осенило: тест с часами! Разработанный в середине 1950-х, этот тест вошел в «Диагностическо-статистический справочник психических заболеваний» Американской психиатрической ассоциации лишь в 1987 году. Его используют при болезни Альцгеймера, инсультах и слабоумии, чтобы узнать, какие зоны мозга поражены.