Гортензия в маленьком черном платье - Катрин Панколь

Как-то вечером она набрала номер в Майами. Номер Улисса и Роситы Муньес.

Трубку сняла бабушка.

– Abuela, это Калипсо.

– Как ты поживаешь, mi corazoncito?

– Очень хорошо, бабушка. А ты?

– Ну так, более или менее. Все здесь хорошо.

– У вас не слишком жарко?

– Жарко. И жара уже какая-то липкая, душная. Я стараюсь поменьше двигаться, но мне приходится постоянно запускать кондиционер.

– А дед как?

– Он не прикоснулся к своим espanadas за обедом и отказался, когда я предложила отвезти его до кафе посмотреть, как Хорхе и Андреас играют в домино.

– Дай мне его…

В телефоне раздался щелчок. Она узнала этот звук, он означал, что она включила громкую связь.

– Можешь говорить, amorcito. Он здесь, рядом со мной.

– Он слышит меня?

– Да, он тебя слышит…

Он слышит, но уже почти не говорит. Только что-то хрипло выкрикивает, какие-то невнятные звуки. Словно детский лепет. Его нашли утром возле решеток аэропорта, он лежал на земле, майка его задралась, на теле были видны следы побоев, волосы все слиплись от крови, глаза опухли. Полицейские осмотрели место преступления, констатировали, что Улисса отвезли туда на грузовике, бросили на землю, избили, и от ударов он упал назад и раскроил голову о бетонную плиту. Избивавшие его личности впали в панику и предпочли удрать, не оставив на месте ни одной улики. И правда, трудно обнаружить какие-либо следы на этом пустынном участке, где разворачиваются авиапогрузчики и за которым никто из служащих никогда не следит… Полицейские еще философски добавили: «Это типично кубинское нападение, сведение счетов между преступными группировками. Пострадавшему просто хотели пригрозить». И закрыли дело. Никто не умер, пострадавший вроде начал выкарабкиваться, у них были гораздо более серьезные дела.

Калипсо глубоко вздохнула, моргнула, чтобы удержать слезы, и сказала тихо-тихо, словно нельзя было повышать голос, словно она находилась в комнате больного:

– Abuelo… ты помнишь? Через неделю я буду исполнять «Весеннюю сонату» Бетховена. Мы репетировали три недели, и я думаю, что все получается, я ее уже держу в руках, буквально могу коснуться. Все идет как по маслу…

Она услышала ворчание на том конце провода. Поняла, что он хочет что-то у нее уточнить.

– Ты же знаешь, та соната, которая начинается с соло скрипки, потом за ней вступает пианино… и потом они уже не покидают друг друга, подхватывают голоса друг друга, как двое влюбленных, которые разговаривают. Ссорятся, вновь мирятся, говорят друг другу нежные слова. Помнишь?

Она напела партию скрипки, потом партию фортепиано, голос ее окреп, она изобразила громоподобный звук фортепиано, птичий писк скрипки и услышала хриплый крик из телефонной трубки. Она вновь вздохнула и остановила подступившие слезы. Не нужно, чтобы он догадался, что она плачет.

– Я хочу сыграть перед всей школой с юношей, которого я очень люблю. Его зовут Гэри Уорд. Он наполовину англичанин, наполовину шотландец, и он так красив, abuelo! Он красив и внутренне, и внешне.

Она заставила себя рассмеяться, пытаясь быть лукавой и фривольной, да-да, такое бывает! Она попыталась выглядеть как обычная девчонка, которая сплетничает о парнях, потягивая с подружками диетическую колу.

– И мне кажется, что я люблю его. Да. Я люблю его. Я хорошо это обдумала.

– Ты его любишь, красавица моя ненаглядная? – спросила бабушка, хлопнув в ладони.

– Нет, мне не кажется, я его правда люблю.

– А он?

– Он дает мне развернуться, когда мы играем вместе. Он останавливает для меня такси, он носит за мной скрипку, угощает кофе или спагетти, он замечает, если я не выспалась или не успела попить кофе… «Откуда ты знаешь?» – «А иначе у тебя были бы усики от кофе над верхней губой». Он обращает внимание на такие мелочи, дед!

Улисс заурчал от удовольствия.

– Он слушает меня, он говорит со мной, он доверяется мне, и это, на мой взгляд, значит, что я важна для него.

Она повернулась к фиалке, чтобы призвать ее в свидетели, и улыбнулась ей: удивительно, если громко сказать о своих переживаниях, все становится ясно.

– Я не знаю это точно, вот и все. Нужно еще немного подождать, да?

Об этом ей как-то говорил дедушка. Что иногда понимаешь, что кого-то любишь, только когда он поворачивается к вам спиной. И тогда уже поздно. Ей стало грустно от этих слов. Она спросила себя, бывало ли такое у дедушки. Да нет, это было невозможно: Улисс любил Роситу.

– Я хочу сыграть для тебя в тот день, abuelo. Я хочу вознести молитву голосом моей скрипки. Хочу, чтобы ты вновь обрел речь, вновь обрел возможность ходить, вновь начал различать цвета и запахи, вкус empanadas, черного кофе с сахаром. Ты сопровождаешь меня все время, ты живешь в моей голове, я говорю с тобой, когда репетирую пьесу, когда иду через парк, когда я недоела, когда испытываю голод. Ты всегда со мной.

Она остановилась, потому что голос ее задрожал.

– И пожалуйста, не посылай мне с этого момента денег. Ты понял? Ты больше нуждаешься в них, чем я, а я отлично обхожусь без них.

Слезы беззвучно текли по ее щекам, она их не утирала. Он все равно не мог ее видеть. Он был в Майами.

– Я люблю тебя, abuelo.

Росита, видимо, приблизила трубку к лицу Улисса. Она услышала прерывистое дыхание, словно дедушка ее хотел выдохнуть слова, застрявшие в глубине его горла. Словно скрежет, раздирающий тишину.

– Я знаю, дедушка, знаю… Я буду лучшей, обещаю тебе. Я все отдам. Все отдам.

Скрежет стал громче. Он внедрялся в уши, доходил до сердца, рвал его на части.

– Ты будешь думать обо мне 30 апреля, я буду выступать в актовом зале Джульярдской школы… Там будут преподаватели, исполнители, агенты, даже телевидение будет. Они готовят сюжет для передачи «60 минут». Ты представляешь себе: меня час будут показывать по телевизору. Меня, вашу Калипсо! Ты меня увидишь, будешь мной гордиться.

Скрежет перешел в хрип, старика затрясло, он начал кашлять, сложился пополам. Он явно был взбешен, что не может высказать то, что хочет.

– Как я буду одета? Ты будешь смеяться, но я еще об этом не думала. Платье? Ну ладно, надену платье. Обещаю. Причешусь красиво и надену те бриллиантовые сережки, которые ты подарил мне на четырнадцатилетие. Ты помнишь? Я, может быть, получу приглашение на концерт в Майами, ты придешь на него, скажи? Обещай мне!

Она говорила, говорила ему о своих сережках, о программе «60 минут», о сонате Рихарда Штрауса, которую Гэри хотел сыграть вместе с ней.

– Ты помнишь, та наша соната, которую мы репетировали в гараже перед моим отъездом… Мы будем ее играть вместе, Гэри Уорд и я.