Весь этот рок-н-ролл - Михаил Липскеров

И много лет после этого город Калязин разгадывал тайну последнего крика Шарля Азнавуряна. То ли от… то ли, наоборот, от… А маникюрщица Тони Тайлер унесла тайну в монастырь блаженной Лили Брик.

Вот и Михаилу Федоровичу было неизвестно, ради каких целей болтается человек за бортом атомной подводной лодки «Владимиру Ильичу на память». Но потом под воздействием крика: «Михаил Федорович, это я, Керт!» память его чайкой белой взметнулась в темное камчатское небо и отыскала в нем железнодорожный разъезд Замудонск-Могдогочского и парнишку по имени Керт, пытающегося с помощью паровоза «Иосиф Сталин» выпытать у него, лейтенанта Советской Армии Михаила Федоровича Липскерова, вопрос о вопросе, который Керт должен задать, чтобы получить ответ на этот неизвестный вопрос. Так что Михаил Федорович протянул руку своему юному другу, и тот ступил на борт грозы американских авианосцев – атомной подводной лодки «Владимиру Ильичу на память».

В кают-компании славные моряки-подводники, наследники славы Маринеску и Фисановича, увлеченно пили спирт и закусывали воблой из громадных жестяных банок. Капитан второго ранга со звездой Героя Советского Союза встретил пришельцев двояко:

– Проблевался, Федорович? А это что за салабон?

Михаил Федорович также ответил двояко:

– От души. Керт Кобейн… искатель вопросов на ответы к вопросам.

Герой Советского Союза кивнул звездой и задал сакраментальный вопрос, наводящий ужас на всех граждан великой державы:

– А допуск у него есть?

– К чему допуск, Пит? – спросил Михаил Федорович.

– Провокационный вопрос, – в пространство намекнул капитан третьего ранга с медалью к столетию Ленина на одной груди.

Михаил Федорович, будучи не пальцем деланным, о чем он сообщил, прежде чем рвануть на груди белую поплиновую рубашку, усыпанную воблиной чешуей, заорал с романсовым надрывом:

– А где ты был, когда в шестьдесят девятом году на Даманском нас с этим вот пацаном накрыло собственным «Градом»»?! Тогда у нас допуска никто не требовал! Как и при взятии Перекопа! А в Альпах! Я уж не говорю, когда наши кони били копытом в засадном полку Баброка-Волынского на Непрядве! Где ты раньше был, где ты раньше был, когда я с другим, с нелюбимым, над пропастью шла? Шел то есть… – И закручинился Михаил Федорович, пустив необильную слезу. Потому что обильная в основном пролилась во время блева на голову Керта и частично в воды Авачинской бухты.

Морское офицерство посмотрело на лениноносца с осуждением. А Герой укоризненно покачал звездой:

– Ну зачем так, Майлз… Мы же не на партийном собрании. А ты, пацан, часом, не в партии?

– Ни часом, ни минутой, Пит, – поспешил Михаил Федорович во избежание.

– Таки-хорошо, – кивнул звездой кавторанг, заронив в Керте мыслишку, что Герой был ближе к Фисановичу, чем к Маринеску. – Я к тому за допуск спросил, что самая великая тайна подводного флота стоит на этом самом столе. Но раз допуска у тебя нет, то и знать, что это за тайна, тебе, молодой человек, пока ни к чему. Ты чистый будешь или развести?

И офицеры-подводники с интересом глянули на Керта. А Керт глянул на Михаила Федоровича и понял, что этот вопрос может решить его судьбу. Либо он приблизится к ответу на вопрос о вопросе, либо его выкинут в Авачинскую бухту ко всем едреным и прочим матерям, как скажет через много лет Михаилу Федоровичу его подружка по «Фейсбуку» Лена Белицкая по вопросу о выборах куда-то. Керт увидел себя, лежащим на дне рядом с остовом миноносца «Стремительный», случайно потопленным во время учений в позапрошлом году. А потом он увидел инвалидного краба, превратившегося в кота, и услышал знакомую всей советской интеллигенции фразу: «Разве я могу предлагать даме водку? Чистый спирт!»

И Керт, убежденный, что коты и крабы-инвалиды никогда не врут, потому что зачем, гаркнул так, что медалька к столетию Ленина от ужаса слетела с кителя партийца. (Через много лет ею расплатился россиянин Меонард Коэн с россиянкой Джанис Джоплин на свалке одного из замудонсков нашей великой… За услугу в сфере услуг.)

– Чистый! – гаркнул Керт.

– Если молодой человек хочут чистый, так кто скажет против? Никто не скажет против.

Керт еще больше убедился, что кавторанг – наследник именно Фисановича, а не Маринеску. Кстати, насчет спирта. Одно лето Керт бил шурфы в поселке Кия, что у впадения речки Кия в реку Енисей, и в магазине смешанных товаров из смешанных товаров были спирт, конфекты-подушечки из стратегических запасов и резиновые сапоги до яиц сорок шестого размера. Ну как же не выпить… И с тех времен Керт знал, что разводить спирт водой крайне неэкономично. Разводишь девяносто шесть градусов один к одному и получаешь не сорок восемь по арифметике, а сорок! Потому что – Менделеев, адсорбция, а главное – химия, вся залупа синяя.

Так что Керт был не чужд спирта и, ничтоже сумняшеся, шарахнул полстакана чистяка, не выдыхая, запил глотком воды, краем зуба куснул воблы и стал счастливым.

Подводники похлопали Керта по плечам, а кавторанг снова расплескал спирт и сказал:

– Товарищи офицеры!

Товарищи офицеры встали.

– Товарищи офицеры, прежде всего я хочу в шестнадцатый раз выпить за Михаила Федоровича, замечательного сценариста мультипликации, который принес нам свое замечательное искусство, а вместо показа своего замечательного кино, потому что нет экрана, крайне увлекательно рассказал, кто кого в половом смысле в советском кинематографе. Также хочу выпить за его острый взгляд, который сквозь мрак замудонск-камчатской ночи в беспредельных просторах Авачинской бухты точно наблевал на голову очень приличного молодого человека по имени Керт. Предлагаю выпить и за него.

Все разом выпили, разом запили, разом выдохнули и разом загрызли. (Есть какая-то прелесть в воинском строе.)

– А теперь, молодой человек, вы получили допуск, и я доверю вам великую военную тайну, которая позволяет советским подводникам на равных маневрировать с нашими американскими друзьями. Товарищи офицеры!

Подводники вскочили по стойке «смирно».

– Воблу, товарищ Керт, надо хранить в жестяных банках. Вы меня поняли?

– Понял, товарищ капитан второго ранга, – ответил Керт и заснул стоя.

А когда проснулся, то рядом с ним была Авачинская, но уже не бухта, а сопка, которая раскуривала свою первую утреннюю сигарету. Вокруг росла какая-то скудная хрень, приравненная к районам Крайнего Севера, рядом довольно хило прихрапывал Михаил Федорович в обнимку с капитаном второго ранга со звездой Героя Советского Союза под головой. А всю спящую не сильно святую троицу лениво охранял кашляющий неполноногий краб. Рядом стояла бутылка спирта, раздвигающаяся алюминиевая стопка и аккуратно разделанная вобла. А число ее было неизвестно, настолько мелко и с любовью она была разделана.

Керт окинул взглядом окрестности в радиусе двух-трех метров в расчете на воду. Не потому, что сильно хотел пить, а потому, что спирт без воды – это страшная немилосердная жестокость. Но в радиусе двух-трех метров воды не было, а была она в радиусе пяти в мелком ручье, сквозь водичку которого просвечивал черный камень обсидиан, которым так любили вспарывать грудь жрецы Кецалькоатля. И вот какая заковыка. Спирт и закусочная вобла расположились рядом в призывной близости, а промежуточный меж ними продукт журчал в пяти метрах. Для тех, кто понимает, а я пишу для понимающих людей, сострадающих мне и моим героям, пять метров по утрянке для нечасто пьющего человека – это горизонтальный Эверест. И вот Керт собирал в себе моральные силы, чтобы сообразить, в каком направлении жить дальше. То ли подтащить себя со спиртом к ручью, то ли каким-то образом подтащить ручей к спирту. Так и не решив проблему, он громко затосковал, так что разбудил своих конфидентов. Чтобы втроем решить проблему воссоединения спирта с водой, а потом задать Михаилу Федоровичу вопрос вопросов, требующий ответа, от которого, как Керт сообразил во время странствий, зависит вся его будущая жизнь.