Чемоданный роман - Лора Белоиван

Я их выращу в цветы, привыкну к ним и тоже полюблю.

Коробки, нужно много картонных коробок. В них можно сложить посуду и всякую мелочь. Краски, кисти, безделушки.

Компьютер, конечно, не беру: в Мск куплю новый. Возьму с собой только жесткий диск.

Картины переложу полотенцами, поцарапаться не должно. Намокнуть — тоже. Глиняных людей — как всегда, по кастрюлям.

Жалко, нельзя забрать стены маленькой комнаты: она у меня вся разрисована калябами — они мне дороги. «Урок гражданской обороны» перенесу на холст акрилом. Обязательно.

А этого червяка — тоже? И бабку Ёжку в углу, и паука в паутине — их куда? Новые жильцы их закрасят или заклеят обоями, и они будут жить там, под слоем новой краски или бумаги, в темноте и духоте. Или обдерут вместе со старой штукатуркой. А как быть с гвоздем? Гвоздь — большая толстая двадцатка. Под гвоздем раньше стоял допотопный диван, а на диване, скукожившись в продавленной временем яме, лежал бледный Петька-экстремал — гражданин Швейцарии Петер Эйхенбергер, 38 лет от роду, красивый до невозможности мужчина — увы — не моей мечты. Рядом с ним, естественно и ненатужно делая грустное лицо, сидела его подруга Астрид, а я стояла в шаге от чужого счастья и держала в руках молоток.

В то утро, за четыре дня до гвоздя, Петер вдруг начал проявлять все признаки беременности: его тошнило от зубной пасты, мяса «сайпись» и близости разрушенного имения Бриннеров. Он был зелен, плоек и малоподвижен, как придавленный кроссовкой кузнечик. Он нагревался со скоростью 0,2 градуса в час, будто старый, но еще работающий утюг. Он держался за печень и утверждал, что застудил яичники.

Астрид волновалась. Юра молча курил. Петер почти не стонал до тех пор, пока Юра не ткнул его пальцем в пупок. Юра ткнул его пальцем в пупок, и Петер, сказав громким голосом «эпиттвайуматть», сложился втрое и попросился в больницу.

Как у любого нормального человека, подхватившего острый аппендицит в чистом поле, у Петьки было большое желание как-нибудь выжить.

— Все будет сайпись, все будет сайпись, — убеждал он себя, — эпитвайуматть, все будет сайпись.

До парома было 2,5 часа ходу по заливу Петра Великого. Это если б мы были в Славянке. Но мы сидели в палатке километров в ста от, дикие места, красота — сайпись. Однако это все скучно рассказывать. В общем, вдали проехал заблудший джип, в вышине пролетел вертолет, по поляне пробежали два фазана, а по морю беззвучно проскользнула яхта. Совокупность этих эзотерических символов сложилась в пентаграмму если уж не вечного, то хотя бы необходимого на данном этапе движения, которое — Петькина жизнь. Мы упаковали рюкзаки и Петьку, снялись с места и уже через пару часов договаривались в Славянке с каким-то катером. Договориться там же с хирургом у нас не вышло, потому что в местной больнице второй год протекал текущий ремонт.

— Все будет сайпись, — повторял время от времени лежащий на палубе Петька, и сам себе отвечал: — Да.

— Да, — хором подтверждали мы.

Петька держался одной рукой за печень, второй — за яичники. Периодически высовывал изо рта серый язык и слизывал с губ соленые брызги. На все лицо языка не хватало, и капли воды красиво сверкали на зеленой поверхности Петькиной физиономии.

— Все будет сайпись. Да.

— Петь, расскажи что-нибудь веселое, — попросил Юра.

Петер молчал две минуты, закрыв глаза. Затем приподнял голову, посмотрел на Юру, кротко улыбнулся и сказал:

— Иди лучше всего нахуй.

Тут мы, слава богу, приехали в город.

Петер — друг Хайди и Хуго. Это они дали ему мой адрес, потому что Петеру надоело каждое лето сплавляться по алтайским шестеркам, а на Дальнем Востоке он никого не знал. Они с Астрид приехали, поселились у меня и украсили мою жизнь в только что купленной квартире с высокими потолками и с окнами на ежедневных серфингистов. Потом приехал Юра с Барнаула — старый Петькин кореш, врач и тоже большой любитель чего-нибудь преодолеть. Если б не он, мы бы так и продолжали давать Петьке активированный уголь, полагая, что пациент обожрался трепангов.

Свежекупленная моя квартира лет пятьдесят существовала без ремонта: в нее, вероятно, ни разу не вложили ни копейки. Из стены в ванной торчал единственный кран — с холодной водой, которая медленно, по капле, набиралась в подставленный тазик. Когда таз наполнялся, его можно было отполовинить в ведро, ведро отнести в туалет и смыть за собой кал и мочу: сливного бачка там не имелось. Швейцарцы сказали, что им все это нравится, что говно — не медведь, на него и с ведром можно, и что по сравнению с алтайскими деревенскими уборными без стен и дверей мой вариант быта достоин если не пяти, то, по крайней мере, четырех звезд.

Тазиком наполнялась и стиральная машина. В ней я грела воду для таких гигиенических утех, как помывка ног, тел и прочих органов. Вода нагревалась с помощью сложной системы растяжек, потому что древний, доставшийся по наследству от предыдущих хозяев кипятильник нельзя было мочить. Каждый вечер я подвешивала кипятильник с расчетом на его десятисантиметровое погружение в стиралку, нагревала тридцать литров воды и распределяла их между собой и тремя гостями: Петером, Астрид и Юрой с Барнаула.

Идея была такая: сперва — вдоль и поперек красот прихасанщины, затем возвращаемся в город В., греем воду, отдыхаем пару дней и дуем на Север, сплавляться по троечной, но безумно красивой в сентябре Кеми.

— Петер, что из еды-то брать? — Дольше двух суток подряд я в автономки не уходила.

— Продукты должны быть легкими по весу и калорийными по вкусу, — сказал Петька, — например, шоколад, сало, сгущенное молоко. Если сушеное мясо есть, сайпись, надо брать.

— Что за мясо? — переспросила я. — Я такого не знаю что-то.

— Сушеное не знаешь? — удивился Петька.

— Суджук, что ли?

— О, суджук сайпись.

— Тьфу ты, черт… Ясно.

Я чуть не влюбилась в Петера, пока суд да дело. Петер был породист и умен. А мне, чтобы влюбиться, всегда было достаточно и экстерьера. Петер же вдобавок к красоте проявлял еще и интеллект. Высокопородный экстерьер вкупе с интеллектом — убийственное сочетание для мыслящей девушки с эстетическими прихотями. Петькин интеллект подкреплялся наличием у него высшего образования, выраженного словом «доктор».

Я как-то все время забывала спросить, доктором чего именно он являлся, да и не важно это было. Но вот наступил очередной праздник большой помойки, все ушли перед баней в магазин за едой к ужину, дома были я и Петька, и он вызвался в помощь. Пока я ходила на кухню за ведром, экстремалыцик манипулировал в ванной и что-то напевал там на швейцарском языке. Вдруг что-то бабахнуло, наступила темнота, а из коридора завоняло паленой дрянью.

Я вылетела из кухни и тут же метнулась обратно: за свечкой. Идти в комнату за походным фонариком было страшно. Пока искала свечку и чем ее зажечь, становилось все страшнее, потому что там, за пределами кухни, все это время стояла тишина, означающая лишь одно: грядущие неприятности с отправкой «груза 200». Наконец, боясь увидеть самое ужасное, я на цыпочках пошла в ванную, умирая от страха и думая по дороге, что вот ведь — в городе В. консульства швейцарского нет (эта мысль меня почему-то сильней всего угнетала). Но Петька стоял в задымленной ванной совершенно живой, правда, очумелый и держался за башку, а вокруг летали черные хлопья, медленно опускаясь на виновника торжества и прочий скудный интерьер.