Товарищ Анна - Ирина Богатырева

Мы догадались, что у Вальки случилось несчастье, раньше, чем он сам о нем рассказал. Он ходил потерянный, замкнутый, его глаза заволокло безразличием, а большие руки висели безвольно, как ненужные. Мы спросили у Дрона, не знает ли он, что стряслось.

— Мобильник его из нашей комнаты сперли, — ответил он. — А там был телефон его Анны.

— И что? — не поняли мы Валькиной трагедии.

— И все. Тю-тю, — развел Андрюха руками.

Анна канула в черном омуте просыпавшейся к лету Москвы. Узнав, что телефон исчез, Валька решил сначала, что это даже к лучшему. Пусть звонит сама, решил он, восстановив свой номер. В нем засела обида. Чтобы выдержать характер, он не поехал к ней сразу. Потом были два рабочих дня. Потом приехал и проторчал два часа под подъездом: домофон молчал и, как назло, никто не входил и не выходил. Он уехал с чувством, что свой шаг все-таки сделал, пусть звонит, наконец. Но она не звонила.

Только в начале мая, задавив и гордость свою, и обиду, Валька приехал и долго звонил в домофон. Никто не отвечал снова, но теперь он шмыгнул вместе с кем-то в подъезд, поднялся на нужный этаж и стал жать на звонок. Он звонил так долго, что зашевелились за другими дверями, и Валька ощутил спиной, как из всех глазков на него смотрят любопытствующие соседи. Ему стало неприятно, и он ушел, отправился в Кузьминки, хотя сам не понимал зачем. Но в нужном доме, над знакомым подвалом, висела розовая гламурная вывеска «Парикмахерская», и толстая, вульгарно одетая женщина в голубом переднике курила у входа. Валька тупо смотрел то на нее, то на дверь.

— Ну, чего уставился? Заходи, — сказала наконец женщина грудным голосом, будто стояла у двери борделя.

Валька хотел было уйти, но тут пискнул домофон, и из подъезда вышел Стас.

— О! — удивился он. — Какими судьбами?

Поздоровались.

— Мимо проходил. Думал заглянуть, вдруг здесь кто-нибудь… из наших, — сказал Валька.

— Видишь, прикрыли нас. Соседка настучала, типа тут нацисты собираются, скинхеды. Менты приезжали, арестовали все, подвал опечатали. А потом она же тут цирюльню открыла. Ей для того и надо было. А че, помещение большое, сухое, мы сколько его чистили да в порядок приводили.

— А как Сергей Геннадьевич? — спросил Валька.

— Да ничего так. Дело не завели ведь. Не из чего дело было делать. Мы теперь помещение ищем, а временно — у меня. Приходи, если что. А то вы как с Анькой пропали, так ни слуху ни духу.

— Да так что-то все… дела… работа.

— Ну, удачи. Или ты до метро?

— Нет. У меня тут еще… надо, — сказал Валька, пожал Стасу руку и пошел в противоположную сторону.

Он еще несколько раз приезжал к Анне, звонил и оставлял записки, но не добился ничего и смирился. Куда она уехала, сгинула, канула, он так и не смог узнать. Просто почувствовал в какой-то момент, что все бесполезно, что она выбрала себе другую жизнь, в которой ему нет места, и все в нем угасло, погрузилось в безразличие и дремоту.

Мы жалели его, но что мы могли поделать? Утешали, что время лечит. Валька не слушал, с нами не общался, уходил в комнату. Один Андрей, казалось, был доволен, что все кончилось.

— Это была не женщина, — рассуждал он на кухне. — Это была такая чудовищная рыба из глубин подсознания. У нее перед пастью была искорка, чтобы всякую мелкоту, вроде нашего Валька́, приманивать. Только он ее сам поймал и попытался на берег вытянуть. Не вышло. Всплыла ненадолго — и снова на глубину, во тьму. Вся Россия — такое темное бессознательное море. Просто еще одна Анна залегла на дно с этим своим маяком. Интересно даже, что и где сдетонирует теперь от этой искры, что у нее между глаз. И сдетонирует ли вообще…