Гигиена убийцы - Амели Нотомб

— Но все-таки… так людей не убивают.

— Да? Я не знал, что есть какие-то нормы. Неужели существует кодекс хороших манер для убийц? И правила поведения для жертв? Следующий раз, когда я буду убивать, обещаю вам соблюсти этикет.

— Следующий раз? Слава богу, следующего раза не будет. Пока меня от вас просто тошнит.

— Пока? Вы меня интригуете.

— Вы утверждаете, что любили ее, — и вы ее задушили, даже не сказав ей в последний раз, что любите?

— Она и так это знала. И то, что я сделал, было лучшим доказательством. Если бы я не любил ее так сильно — я бы ее не убил.

— Почему вы так уверены, что она это знала?

— Мы с ней никогда об этих вещах не говорили, но мы были настроены на одну волну. И потом, мы вообще были не из болтливых. Но дайте же мне рассказать об удушении. У меня не было в жизни случая ни с кем этим поделиться, но я люблю возвращаться к нему мыслями — несчетное количество раз я заново переживал в сокровенных глубинах моей памяти эту дивную сцену!

— Ну и развлечения у вас!

— Вот увидите, со временем вы тоже войдете во вкус.

— Во вкус чего? Ваших воспоминаний или удушения?

— Любви. Но дайте же мне рассказать, прошу вас.

— Пожалуйста, если вы настаиваете.

— Итак, мы были на каменном островке посреди озера. Приговор прозвучал, и рай, который впервые отняли у нас на две минуты, был на три минуты нам возвращен. Мы оба отчетливо сознавали, что нам отмерены только эти сто восемьдесят райских секунд, надо было успеть все сделать как следует — и мы сделали. О, я знаю, о чем вы подумали: по-вашему, красиво исполненное удушение — целиком заслуга душителя. Это не совсем так. Ведь и жертва далеко не так пассивна, как многие думают. Вы видели скверный фильм — его снял какой-то варвар, японец, если не ошибаюсь, — который заканчивается сценой удушения на тридцать две минуты?

— Да, «Империя чувств» Осимы.

— Сцена провальная. Я со знанием дела могу утверждать, что это происходит не так. Во-первых, тридцать две минуты — безвкусица! В искусстве, во всех его видах, как сговорившись, не желают признавать, что убийство — дело спорое и быстрое. Вот Хичкок это понимал. И еще одна вещь невдомек этому японцу: в удушении нет ничего мучительного и угнетающего, наоборот: оно бодрит, освежает.

— Освежает? Как это неожиданно! Может, еще и витаминизирует, если на то пошло?

— В самом деле, почему бы нет? Ощущаешь такой прилив жизненных сил, когда задушишь любимое существо.

— Вы так говорите, будто занимаетесь этим регулярно.

— Достаточно сделать что-то один раз — по-настоящему, конечно, — чтобы это осталось с вами на всю жизнь. Вот потому-то настоятельно необходимо довести ключевую сцену до эстетического совершенства. Ваш японец, видно, этого не знал, или он просто неумеха, потому что его удушение безобразно и даже смешно: такое впечатление, будто душительница качает насос, а ее жертва выглядит раздавленной паровым катком. Мое же удушение было прекрасно, можете мне поверить.

— Не сомневаюсь. Однако возникает вопрос: почему вы избрали именно этот способ? Вы находились на озере — логичнее было бы ей утонуть. Вы, собственно, так и объяснили смерть вашей кузины ее родителям, когда принесли им тело, — это было не слишком правдоподобно, на шее остались следы. Почему же вы попросту не утопили девочку?

— Прекрасный вопрос. Я и сам об этом думал тогда, тринадцатого августа двадцать пятого года. Но быстро отмел эту мысль. Я сказал себе, что нельзя же всем Леопольдинам тонуть,[10]это уже штамп, закон жанра, пошловато как-то. Не говоря о том, что такое слепое подражание оскорбило бы память старика Гюго.

— То есть вы не утопили ее, потому что хотели избежать параллелей. Но выбранное вами удушение просто отсылало к другим параллелям.

— Верно, однако это соображение меня не остановило. Я скажу вам, что определило мой выбор: уж очень хороша была шея моей кузины. В равной мере и нежный затылок, и точеное горло — это была царственно прекрасная шея, длинная, гибкая, безупречных линий. А какая тонкая! Чтобы задушить меня, понадобилось бы как минимум две пары рук. А с такой хрупкой шейкой достичь вечности — пара пустяков!

— Не будь ее шея так хороша, вы бы не задушили ее?

— Не знаю. Наверно, все-таки задушил бы, я ведь все-таки человек руки. Из всех способов убийства только в удушении так напрямую задействованы руки. Удушение дает рукам несравненное знание чувственной полноты.

— Вот видите, вы задушили ее ради собственного удовольствия. Почему же вы пытаетесь меня убедить, что сделали это для ее спасения?

— Детка моя, вас оправдывает только то, что вы ничего не смыслите в теологии. Но ведь вы уверяете, будто читали все мои книги, так что должны бы понять. У меня есть прекрасный роман под названием «Сопутствующая благодать» — в нем я сказал об экстазе, который дарует Бог, когда наши деяния достойны Его похвалы. Это придумано не мной, мистикам подобные ощущения хорошо знакомы. Так вот, когда я душил Леопольдину, испытанное мною удовольствие было той самой благодатью, сопутствующей спасению моей любимой.

— Так вы договоритесь до того, что «Гигиена убийцы» — католический роман.

— Нет. Это роман назидательный.

— Расскажите же мне в назидание последнюю сцену.

— Мы подошли к ней вплотную. Все свершилось очень просто — как и полагается подлинным шедеврам. Леопольдина села ко мне на колени, приблизила лицо к моему лицу. Заметьте, мадемуазель, она сделала это сама, без принуждения.

— Это еще ни о чем не говорит.

— Вы думаете, она удивилась, когда мои руки обхватили ее шею и стиснули ее? Ничуть. Мы улыбались друг другу, глядя глаза в глаза. Мы не расставались, поскольку умирали вместе. Я — это были мы оба.

— Как романтично.

— Не правда ли? Вы не можете себе представить, как прекрасна была Леопольдина, особенно в эти минуты. Не стоит душить людей с короткой, упрятанной в плечи шеей — это неэстетично. Зато длинная, изящная шейка прямо-таки создана для удушения.

— Вашей кузине, надо полагать, шло быть задушенной?

— Как никому. Я ощущал обеими руками, как нежны ее хрящи, которые мало-помалу подавались под моими пальцами.

— Кто через хрящи убил, через хрящи и умрет.

Толстяк ошеломленно уставился на журналистку:

— Вы понимаете, что вы сейчас сказали?

— Я сказала это с умыслом.

— Невероятно! Вы провидица! Как я раньше не подумал? Нам было известно, что синдром Эльзенвиверплаца — это рак убийц, но не хватало объяснения: вот оно! Те десять каторжников из Кайенны наверняка сломали своим жертвам эти самые хрящи. Верно сказал Всевышний: взявший меч от меча и падет. Благодаря вам, мадемуазель, теперь я наконец знаю, откуда у меня рак хрящей! Я же говорил, что теология — наука наук!