Дверь - Магда Сабо

– Почему это вы вдруг о смерти вспомнили? – спросила я наконец. – Нездоровы?

– Нет. Просто сказали по радио, что сын того адвоката умер. Вот все и вспомнилось опять.

Я вся обратилась в слух. Вот так же страстно, сосредоточенно следила я в детстве за мотыльком, внушая ему: ну сядь, да сядь же. Не то что поймать хотелось, а рассмотреть поближе.

– По радио вот уже несколько дней только о нем и говорят. И похороны, наверно, покажут в кинохронике, можете посмотреть. Я-то не буду, не хочу. И на кладбище не пойду. Нет уж. Жаль, что меня не расспросили, я тоже о нем много чего могла бы порассказать. Еще подумала, когда перечисляли, кто да кто участвует в похоронах: вот и хорошо, что столько народа явилось. Он ведь и при жизни не желал, чтобы я в нем такое участие принимала, какое мне хотелось; значит, и после смерти не буду. Довольно того, что сама себя тогда похоронила, больших трудов стоило опять воскреснуть. Вот и написала завещание, чтобы не растаскивали то, что имею; пусть к кому хочу перейдет, в точном соответствии с моей волей. Однажды уже обворовали меня, больше не позволю. Сколько раз можно кошек моих убивать… Нет уж, никто меня больше не лишит ни имущества, ни покоя.

Холодный алмазный блеск появился у нее в глазах. «Господи! Значит, не только Бродарича и авоша прятала? И его тоже? – подумала я. – Но когда же и как?.. Газеты только о нем и пишут: сплошные некрологи, воспоминания… когда могло это быть?.. Разве что в тридцатых годах».

– Поглядите потом в кино: какая такая у него там жена?.. Когда его совсем в угол загнали, обложили (невесты у него еще не было, это они потом уже, после познакомились, когда опасность миновала), он – ко мне: «Эмеренц, спрячь меня, у тебя пережду. Как под воду уйду, ты такая надежная, неколебимая! У тебя – как на дне морском». Нежностей не разводили, не думайте, вы меня, по-моему, знаете, ну вот; по мне и о нем можете судить. Поместила в каморке у себя, не раздумывая, не спрашивая, кто да что да почему. Старые Гросманы меня тогда молодым передали, а они не догадывались ни о чем. Думаете, мать Эвы интересовало, кто там у служанки? Тогда и Эвики еще не было, они только собой были заняты, путешествовали, развлекались; у них в доме для прислуги отдельное помещеньице было, там мы и жили. Пейте, пейте кофе, чего глядите, все влюбляются, не я первая, не я последняя. И когда ему за границу удалось скрыться, я думала, ума лишусь, хотя, слава богу, не лишилась, потому что привелось еще разок увидеться, уже в самое трудное время. Ночь была, и он чудно так выглядел, переодетый, но я сразу узнала при луне, да и сердце подсказало. Ну вот, тогда и заплясало все кругом: кусты, деревья; сосна закружилась за спиной у него в лунном свете. Я подумала – это ради меня он здесь: было время взвесить все хорошенько там, за границей, вот и вернулся ко мне; может, с собой увезет, коли уж разыскал на новом месте, куда я от Гросманов ушла. Иначе зачем было приходить, раз ничего не обещал? Он ведь зря ничего не обещал, чтобы потом не обманывать, такой уж был человек. Сразу и объяснил, зачем явился: опять спрятать попросил. Подложные документы, удостоверение личности, продовольственные карточки – все есть, только приютиться негде; а лучше меня не спрячет никто. И как только смог, опять ушел. Бросил… И умер вот.

До кофе ли было, я лишь глядела во все глаза.

– Вот так и сошлась я после с цирюльником. Со зла. Не говорили вам разве, не болтали? Да я с чертом самим связалась бы, убеди он меня, что нужна ему. Да, видно, просчиталась: этот не только бросил – хотя не уродина же я какая-нибудь, – но и обокрал. Ну да все равно. Не померла. – Она помолчала. Растерла в пальцах листик мяты, поднесла к носу. – Не так-то легко помереть, запомните, хоть и говорим: «чуть не помер», «чуть не померла». Зато после до того умнеем, что впору бы и поглупеть. Совсем круглой дурой стать. Да, поумнела… не удивляйтесь. Поумнеешь, если тебя днем и ночью поучают. Два года прожили мы у Гросманов в комнате для прислуги – и здесь еще какое-то время, а он только все говорил, говорил, говорил… выкладывал, что знал. Можно разве ничего не делать, одну агитацию слушать? Как по-вашему?..

Ну вот и ее антиинтеллигентская настроенность, нелюбовь к культуре встали на свое место.

– Война окончилась – снова ко мне заявился. Не жениться пришел, нет, хотя мог бы при новой-то, свободной жизни, а опять объяснять. Не этого я от него ждала. Так и сказала ему: хватит меня учить, не в школе. А он бы послал учиться. Даже к награде представить меня хотел. А я ему: пусть только попробует, то-то скандал выйдет в парламенте^[51], когда приду да объявлю: не за что. Очень меня все это интересовало, что он плел, затевал тогда с друзьями-товарищами! Я просто любила его. А он меня – нет. Любила, понимаете? Не ум, не ученость эту, которая отняла его у меня, а живого человека. Кого больше нет, послезавтра похоронят… Ну да все равно теперь. Пожалуй, не поверите, но он мне и жену все собирался показать; столько ей, дескать, про меня рассказывал. Но тут уж я его одернула: только не это! Живи себе с ней, поживай, Будапешт отстраивай. А я уж свою жизнь сама устрою как-нибудь. И с парикмахером сошлась. Он узнал, взбеленился… То-то я рада была!

Не похоже, чтобы очень уж она радовалась. Лицо как маска, губы сжаты.

– Знали бы вы, как я счастлива была, когда его в пятидесятом забрали и чуть не до смерти забили, как английского шпиона! Все приговаривала про себя: бейте, бейте! Мучайся, извивайся там от боли, как последняя собака. Как я. Он и английского-то не знал. У пиаристов^[52] в гимназии учился, там только французский и немецкий преподавали да латынь. Мне ли не знать. У родителей у его служила ведь. Вот уж идиотское обвинение! Но я дура была, злая, завистливая, вот и радовалась. Ладно, что было, то прошло. Теперь вот похороны по высшему разряду. Все мыслимые награды, венгерские и иностранные, на бархатных подушечках понесут. Меня, кажется, не упоминал в своей автобиографии. Хотя и я в его жизни была.

– Упомянул, Эмеренц, – сказала я, чувствуя в каждой клеточке тела безмерную усталость, точно всю меня измолотили. Теперь, после этой истории, я лучше, чем когда-либо, понимала ее. – Упомянул, только не по имени, а просто что многие прятали, долго скрывался, дольше всего – у одного отличного товарища и помощницы. Вчера слышала в выпуске новостей.

– Корректный. Всегда корректностью отличался, – сухо заметила она. – Ну, хватит. Разболталась. Это меня завещание расшевелило. Смелый он был и полный сил, а веселый такой, будто все ему нипочем. И книги эти, наука эта – надо же столько всего одолеть! Куда мне. Но голову мне не морочил, никаких обещаний не давал, повторяю еще раз. Что у меня прятался – это еще ничего не значит. Какая я ни дура была, коснись он меня только пальцем, сразу выгнала бы. Ну идите, пора, будет с вас. – Она достала тарелку, положила пирога. – Хозяину, он у вас сладкоежка.

Я поднялась. Эмеренц еще на минутку задержала меня, выпуская собаку. Из приоткрытой двери опять пахнуло резким запахом. Чувствуя, что Эмеренц смотрит на меня, я тоже подняла глаза.