Розы на руинах - Вирджиния Клео Эндрюс

Солнце собиралось закатиться. Джори побежал на улицу, чтобы поглядеть на цвета заката, которые, он говорил, были «как музыка». Джори умел «ощущать» цвета; они делали его грустным, радостным, одиноким или «мистическим». Мама тоже. Теперь, когда я могу ощущать боль, может быть, я научусь «ощущать» и цвета.

Наступила ночь. Темнота приводит с собой привидения. Эмма позвонила в свой хрустальный колокольчик, приглашая меня к обеду. Я хотел есть, но не мог пойти.

Позади меня что-то отвратительно пахло. Я заглянул в дупло дерева. Фу! Там, наверное, птичьи яйца. Я осторожно засунул туда руку. Нащупал что-то твердое, холодное и покрытое шерстью. На этом «чем-то» был ошейник с такими колючими шипами, что я укололся. Что это – колючая проволока? Или этот сдохший зверь – Клевер?

Я разрыдался, охваченный диким страхом.

Они подумают, что это сделал я.

Потому что, что бы ни случилось плохого, всегда думают на меня. А я любил Клевера. И всегда хотел, чтобы он любил меня больше, чем Джори. А теперь Клеверу уже не жить в этом чудесном домике, который я когда-нибудь дострою.

Джори бежал навстречу мне по дорожке. Он искал меня.

– Барт, выходи! Барт, не надо перед отъездом раздражать родителей!

Хорошо еще я нашел новое место, которого он не знает, и лежу здесь, притаившись, на животе.

Джори убежал. Вышла мама.

– Барт, – позвала она. – Уже поздно… Пожалуйста, Барт. Прости меня, что я тебя ударила сегодня утром.

Я отер слезы, выступившие от жалости к самому себе. Я ведь утром хотел помочь. Я случайно высыпал в раковину целую пачку порошка, думая, что меня похвалят. Откуда я знал, что одна маленькая пачечка наделает столько пены? Пена и содовые пары наполнили всю кухню.

Вышел папа:

– Барт, приходи и съешь свой обед. Мы все поняли, что ты сделал это не нарочно. Ты хотел помочь Эмме. Тебя простили. Не дуйся и приходи.

Я все сидел, и чем больше я сидел, тем виноватее себя чувствовал за то, что заставляю их страдать. В голосе мамы я слышал слезы, будто она и в самом деле любит меня. Но как она может любить, а я быть достоин ее любви, если я ни разу в жизни не сделал ничего правильно?

А колено все больше болело. Вот-вот поедет по нашей улице, завывая сиреной, «скорая помощь», схватит меня и так же с сиреной повезет в папину больницу. Они отнесут меня в операционную, и хирург в маске взревет: «Отрезать ему эту гниющую ногу!» Они отрежут ее по колено, а оставшаяся часть начнет отравлять меня всего, и вскоре меня похоронят.

А похоронят меня на кладбище в Клермонте, в штате Южная Каролина. Сбоку от меня будет лежать тетя Кэрри, ведь ей нужно для компании кого-то такого же маленького, как она. Но я не буду Кори. Я буду сам по себе – черная овца в своей семье, как сказал обо мне Джон Эймос, когда он рассердился на меня за то, что я играл с его кухонными ножами.

Я лежал на спине со скрещенными на груди руками и глядел в небо, как Малькольм Нил Фоксворт, ожидая, когда пройдет зима и новое лето приведет маму, папу, Джори, Синди и Эмму к моей могиле. Готов спорить, что мне на могилу они не принесут прекрасные цветы. И я в могиле скорбно улыбнусь, и они никогда не узнают, что испанский мох нравится мне больше, чем благоухающие розы с их шипами.

Они уйдут. А я буду лежать в холодной сырой земле. Снег покроет землю, и мне в моей вечной обители уже не понадобится изображать Малькольма Фоксворта. Я представил себе Малькольма, старого, иссохшего, с седыми волосами и хромающего, как Джон Эймос. Разве что чуть покрасивее, чем Джон Эймос, потому что слишком уж Джон безобразен.

И когда я умру, все мамины проблемы будут решены: Синди тогда сможет жить с ней, и все будут спокойны, и будет мир. Когда я умру.