Смешные и печальные истории из жизни любителей ружейной охоты и ужения рыбы - А. Можаров

Но Бес не умер, как я подумал. Словно выходя из оцепенения, он заморгал и попытался приподняться. Я ощутил, как стянутые мышцы моего лица пьяно расслабились, и, не веря еще в свое счастье, но уже почувствовав его приближение, я просительно прошептал:

— Может, ты еще поживешь, Бес?

Собака устало повела в мою сторону глазом и попыталась лизнуть руку.

До меня наконец дошло, что следует прощупать кости. Нежно, чтобы не слишком тревожить убитое тело, я прикасался к его лапам и сантиметр за сантиметром проверял их целость. Не было ни одного перелома. Бес тяжело задышал. Я снял штормовку, свернул ее и, аккуратно переложив собаку на мягкое, понес домой.

В комнате он встал с куртки, положенной на пол, и, пьяно покачиваясь, побрел под кровать. Я влил ему в рот ампулу анальгина и столовую ложку воды, потом обработал перекисью ссадины. Когда пришел брат, Бес, уложенный на диван, привстал и, виляя хвостом, сделал в его сторону пару шагов. Я сбивчиво рассказал, что случилось, и брат велел мне пойти умыться. Он тоже ощупал Беса и не нашел переломов.

Эту ночь собака спала среди разложенных по дивану подушек.

Левый глаз стал мутнеть на третий день. Я разводил в кипяченой воде сахар, макал туда ватку и промывал ей глаз. Утром и вечером брат закапывал между отжатыми веками собаки «софрадекс». Прослышав про наше несчастье, Паша Кошелев принес «пирогенал» и пластиковые шприцы. Мы стали колоть лекарство в мышцу правой передней ноги по три раза в день. Но все оказалось напрасным. Через две недели глаз стал молочно-белым, а через месяц раздулся почти вдвое по сравнению с правым. Бог ведает, какие он причинял Бесу страдания. Если первые две недели я выносил его на улицу на руках, и он, оказавшись на земле, двигался медленно, ничем не раня глаз, то к концу месяца Бес уже бегал и при прикосновении к роговице даже травинки шарахался в сторону, жалобно скуля. Ветеринар предлагал вскрыть яблоко, но я боялся, что операция может пройти неудачно, и собака вовсе ослепнет.

Другим прискорбным последствием удара стали периодические судороги, страшно скрючивавшие его тело. Первый раз это случилось на улице. Спотыкаясь на переднюю левую лапу, он, как-то кособочась, колесом заспешил вдруг к забору, забился в траву, и мне стоило труда, чтобы вытащить его. На руках его стало трясти и выворачивать так, что пришлось крепко прижать к груди. Он часто задышал, и слюни длинной тонкой струйкой побежали на землю. Длилось все это не долго, наверное, минуту, но мне показалось, что не меньше четверти часа. Позже я догадался, что Бес прятался в траву у забора, понимая, что он в этот миг беззащитен, и любой желающий может его безнаказанно убить. Ему просто не приходило в голову, что кто-то станет заботиться о нем в это время. Следуя тому неведомому знанию, которое вложила в него природа — слабого убивают — он искал укрытия, чтобы справиться там со своей болью, чтобы спастись. Когда судороги случались дома, он поначалу пытался прятаться под кровать, но скоро понял, что лучшее место в это время — у меня на руках, и, едва они начинались, спешил ко мне. Я крепко прижимал его к груди и шептал, поглаживая:

— Сейчас пройдет, сейчас, мой хороший…

Воспоминание вновь наполнило тяжестью грудь и вернуло беспокойство. Как от черной кошки, я шарахнулся от шоссе по лыжне, огибающей овраг. Сознание мое раздвоилось, и один я бежал на лыжах, следя за лыжней, а второй метался из картины в картину воспоминаний того лета, где бабочки-белянки непрерывно кружились и, натыкаясь на все подряд, взмывали в небо и снова натыкались. И это мое второе я все яснее ощущало, что теперь непременно должно что-то произойти. И вдруг прямо в затылок мне кто-то сказал: «Правильно идешь». Я резко обернулся на ходу и упал. Сзади никого не было. Еще продолжая озираться и медленно поднимаясь, я услышал лай. Далекий, приглушенный лай ничуть не похожий на лай Беса. Тут оба моих я слились снова в одно, которое уже знало, что Бес именно там, где он никак не мог оказаться.

— Я уже бегу. Я скоро, — повторял я про себя бессмысленные короткие фразы, резво толкаясь о наст легкими палками.

Собака лаяла в следующем овраге. Я свернул на целину и побежал прямо на лай, судорожно соображая, что там может делать собака. И вдруг кровь, словно только того и ждала, бросилась мне в лицо, а ремень ружья сдавил наискось грудь, будто собирался ее разрезать, — там, посреди оврага возвышался крутой холм, изрытый норами. Эти норы называли вековыми. В некоторые из них на несколько метров вглубь забиралась лайка — такими они были большими от старости. Много лет рыжие лисы таскали с фермы сюда кур, но года четыре назад вдруг покинули ни с того, ни с сего свой притон, и о норах вскоре все забыли.

— Может быть, они снова вернулись, но никто еще не знает об этом. Хотя, один уже знает, раз пришел туда с собакой.

Узкая расщелина, врезавшаяся в крутой обрыв, позволила незаметно подойти к самому краю оврага. Там внизу, у подножия холма стоял Петька, а его серая лайка Чара заинтересованно совала нос в один из отнорков и, не имея возможности влезть в него, отскакивала в возбуждении и принималась лаять. Петька молча махал на нее рукой и воровато озирался. Другой рукой он сжимал ружье. Рядом с ним были воткнуты в снег лыжи и валялся пустой рюкзак. Чара нервно обнюхала нору и, отпрыгнув, принялась бестолково лаять. Петька взял ее на поводок и привязал к ближайшему стволу лещины. Несколько раздернувшись, Чара села и заскулила, переступая передними лапами. Петька наклонился к норе и сказал в нее что-то ободряющее. Я неотрывно следил за ним. То, что в норе работал Бес, было очевидно. Петька неловко встал перед норой на одно колено, низко склонился, опершись на локти, и вытянул к норе лицо, собираясь, по-видимому, подзадорить Беса словами. В эту секунду языком пламени вылетела из отверстия лиса, скользнула у Петьки между рук и ног и помчалась вверх по оврагу прямо на меня. Следом за лисой вылетел из норы Бес и нос-в-нос столкнулся с Петькой. Мгновение они смотрели друг на друга, и собака с диким воем помчалась по горячему следу. Петька задергал невпопад руками и ногами и свалился на бок. Чара зашлась в лае, пытаясь вырваться из ошейника.

Я отступил за дерево, снял с плеча ружье и взвел курки. Вынырнув из оврага по расщелине, лисовин проскакал по глубокому снегу несколько метров и встал, видимо, учуяв меня. Какой-то миг потребовался ему, чтобы определить, где я и куда ему бежать дальше. Выстрел эхом побежал по оврагу, расталкивая кусты и деревца, и рыжий упал на месте. Замолкла Чара в тот же миг. Из расщелины показался Бес. Он словно плыл по глубокому снегу, то проваливаясь, то неуклюже взбираясь на наст. В последнем прыжке он впился лисовину в шиворот и принялся трясти его. По крайней мере, ему так казалось.

Я ждал Петьку. Он должен был выскочить, чтобы увидеть, кто застрелил его лису. Убивать Петьку я конечно не собирался. Я собирался его бить. Петька не появлялся. Бес несколько успокоился, разжал зубы и принялся возбужденно обнюхивать мертвую лису. Через минуту я неуверенно подошел к краю оврага и посмотрел вниз. Там не было ни Петьки, ни Чары, ни лыж с рюкзаком.

— Ладно, — мстительно прошептал я, — Увидимся еще.