Мадам - Антоний Либера

Невероятно! Ничего подобного еще не было! Чтобы она сама предложила кому-нибудь добровольно отвечать?! Класс аж окаменел, а Мадам продолжала с лукавой улыбкой:

— Quoi done? Il n'y a personne?[49]Никто не хочет заработать хорошую отметку? Что с вами случилось?

Я почувствовал, как у меня заколотилось сердце. Может быть, все же попробовать? В такой ситуации! Она сама предлагает, а никто не спешит… Нет! Тысячу раз нет! Выброси это из головы!

— Bon, если нет желающих, я вынуждена сама кого-нибудь вызвать… Скажем, mademoiselle Клоп.

Похожая на тапира, пухлая Адрианна Клоп встала и, красная как свекла, начала читать свое сочинение. Оно, мягко выражаясь, интереса не представляло. Не отвечало даже критериям формы Composition. Это, скорее, был набор фраз, почти не связанных друг с другом и напоминающих определения и простые утвердительные предложения в детских книжечках:

«Quand il n'y a pas de nuages, nous voyons le ciel, le soleil et la lune… Le ciel est bleu ou bleu pâle… Les étoiles sont loin… des millions kilometres d'ici»[50]. И так далее в том же стиле. К счастью, это не затянулось надолго.

Мадам, хотя она ее ни разу не прерывала, была недовольна и не скрывала этого:

— Je ne peux pas dire[51], чтобы я была поражена твоей изобретательностью. Откровенно говоря, я ждала от тебя большего. Увы! Мне не понравилось, что ты написала. Ничего не поделаешь. Больше тройки ты не заслужила. — Она аккуратно вписала оценку в дневник. — Ну, хорошо. Кто следующий? — Мадам тщательно отполированным и покрытым светло-жемчужным лаком ногтем на указательном пальце правой руки скользила по списку фамилий. — Qui va me stimulez… qui va m'exciter[52]. Я тоже хотела бы получить какое-то удовольствие от ваших сочинений… plaisir… что чему-то научила вас.

Не знаю, как на других, а на меня ее слова подействовали просто оглушающе. Это было именно то, чего я от нее ждал, когда обдумывал свой план на скамейке в парке в лучах послеполуденного солнца. Двусмысленных фраз и высказываний. Для нее — невинных, брошенных невзначай, а для меня — прозвучавших иначе, как бы в другом контексте. Не хватало только одного — инициативы с моей стороны. То, что сорвалось с ее уст, никак мною не инициировалось. Ее слова были порождены ситуацией — при моем пассивном участии. Поэтому и ценность позиции оказалась сомнительной пробы: ведь она лишь косвенным образом влияла на мою игру. Что же сделать, чтобы добиться большего?

— Bon, alors, — холеный ноготь остановился где-то в конце списка. — Что нам предложит mademoiselle Вонсик?

Агнешка Вонсик, дочь подполковника военно-воздушных сил, который по случаю различных юбилеев и государственных праздников приходил в школу, чтобы рассказать нам об обороноспособности страны или вспомнить эпизоды Второй мировой войны, была первой ученицей в классе со всеми характерными для такого рода учащихся признаками. Двуличная, льстивая, с вечно поднятой рукой (два сложенных по школьным правилам пальца плюс слегка вздернутая голова), она была не слишком общительна и дружелюбна, и к тому же красотой не отличалась. Сидела на первой парте и всех сторонилась, точнее, отстранялась ото всего, что могло показаться неприличным. В классе она приходила одной из первых, на переменах вела себя образцово, спокойно прогуливаясь по коридору, завтрак всегда ела в столовой, а не где придется (даже в туалете), как большинство школьников, после уроков сразу же отправлялась домой. Никаких праздношатаний, никаких шалостей, не говоря уже о вечеринках. Во всех отношениях она была такой правильной, что скучно делалось; а иногда напоминала заведенного робота. Тряпки, развлечения, флирт — она не испытывала в этом ни малейшей необходимости. Кроме хороших отметок, ее ничто не интересовало и не волновало — в том числе и Мадам. Разумеется, она делала все, чтобы получить отличную отметку, однако ее усилия в этом направлении не имели ничего общего с заигрыванием или идолопоклонством.

Теперь, когда Мадам заставила ее отвечать, — заметив нетипичное для нее поведение (она не подняла руку, даже не ответив на поощрительное приглашение Мадам), — я воспринял это как угрозу разгневанной богини нерадивому и заслуживающему наказания адепту, забывшему принести ей жертву.

«Я вижу, ты не хочешь склонить предо мной колени, и мне это не нравится, — я, казалось, отчетливо слышал ее гневную отповедь. — Не думай, что тебе позволено будет не оказывать мне надлежащих почестей! Если я раньше не замечала твою поднятую руку, это не значит, что ты можешь не поднимать ее впредь. Такова будет твоя повинность, если уж ты посмела отказаться от любви».

Призванная к ответу прилежная Агнешка Вонсик встала, взяла тетрадь и, с преувеличенным усердием демонстрируя правильное произношение, прочла заглавие:

— «De Copernic à Gagarin»[53].

С задних рядов донесся насмешливый шепот, и Мадам послала в эту зону отчуждения испепеляющий взгляд, после чего подчеркнуто вежливо обратилась к Агнешке:

— Bon, alors. On t'écoute[54].

Сочинение Вонсик с латинским эпиграфом «Per aspera ad astra» представляло собой подборку примеров попыток человека оторваться от Земли и вознестись все выше в пространство. Начиналось оно с описания жизни и открытия Коперника, затем следовали братья Монгольфье и их полеты на воздушном шаре; третья часть посвящена была Ломоносову и его изобретениям (в основном легендарному вертолету, на котором он якобы летал в горах Кавказа вместе с неким грузином, прожившим до ста лет и подтвердившим этот невероятный факт); наконец четвертая часть, последняя и самая обстоятельная, касалась бесчисленных достижений современной советской авиации, увенчавшихся триумфальным полетом в Космос Юрия Гагарина.

У нас, слушателей этого сочинения, не возникало ни малейшего сомнения, кто был его вдохновителем и кто предоставил необходимые материалы. Беседы подполковника Вонсика оставили в памяти неизгладимый след. Текст отличался тем же стилем мышления, той же тенденциозностью и расстановкой акцентов. Сначала ритуальный поклон в сторону польской науки (патриотический акцент); затем куртуазный реверанс французской науке — принимая во внимание язык, на котором работа была написана (интернациональный акцент); далее срочное уравновешивание этой вынужденной уступки мощным примером из бездонного кладезя великой российской науки (политический акцент) и, наконец, славословие в честь науки и техники братской Страны Советов, родины пролетариата и самого передового общественного устройства (верноподданнический акцент). Подбор материала, выводы и композиция были абсолютно безупречными.