Терешкова летит на Марс - Игорь Савельев

— Нет. Интересно?

— Я тебе их принесу, если найду дома. Так вот…

«Так вот» не случилось. Из ванной вышел голый Данила и мокро прошлепал по коридору, даже не прикрываясь, и все болталось из стороны в сторону, напоминая что-то живое, брошенное в мертвую серую пыль. При этом на лице он сохранял столь невозмутимое выражение, какое бывает у басистов на сцене, когда они, как ни в чем не бывало, отращивают и рушат на себя столбик сигаретного пепла.

Ольга вытаращила глаза.

— Ты охренел?! — почти заорал Паша. — У нас, вообще-то, гости!

Данила сфокусировался, ойкнул, развернулся, убежал.

— Никогда не думала, что волосатые мальчики со спины так похожи на девочек, — с юмором прокомментировала Ольга, и Паша удивился, как мгновенно к ней вернулось самообладание.

— Оль, ты, пожалуйста, извини, он…

— Да все нормально! — Она рассмеялась. — Пацаны, у вас так весело!

Слово не ее лексикона.

С кухни высунулся Игорь:

— Народ, может, пойдем без него? А то он в таком состоянии…

Но тут же — голос из ванной:

— Но-но! Что за разговорчики! Я готов! И кто-нибудь принесет мне штаны наконец?..

В эту ночь самолет Ту-214 авиакомпании «Дальавиа», вылетевший из Москвы в Хабаровск, вынужден будет вернуться в Домодедово и совершить экстренную посадку. Через десять минут после взлета экипаж обнаружит на датчике снижение давления масла в правом двигателе. Командир экипажа примет решение отключить двигатель. По сообщению «Интерфакса», никто из 146 пассажиров не пострадает. В то же время РИА «Новости», так же со ссылкой на пресс-службу аэропорта, сообщит о 142 пассажирах. А наша четверка прошатается добрую половину ночи по городскому центру, косо расцвеченному оранжевым и лунным. То ли чуть протрезвевший, то ли нет, Данила будет кайфовать от особого хруста, с каким крушится мартовский ледок. Игорь станет откусывать полосы прозрачного скотча, ибо с ножницами при замерзших руках — возни больше, и долго еще не отплюется от дряни. Листы со страшной правдой об «АРТавиа» останутся болтаться, перепоясанные скотчем, на столбах, исполненных советской витиеватости, на щитах «Сегодня в филармонии», стоящих с мучительными пропусками букв. Прохожие встречались нечасто…

Неприятное случилось, когда дошли до кинотеатра — со стандартными чудесами сталинского рококо да пещерными от пепла, тяжеленными урнами. Это Игорь предложил наклеить здесь пару листовок. Взвизгнул скотч. Еще отошли на шаг, любовались делом рук своих: ровнехонько висят.

— Ребята, шухер, — Паша проговорил сквозь зубы. — Тихо, не вертите головами.

Милицейский «бобик», едва светясь подфарниками, катился по боковой улице. Тихо-онечко. Присматривался. Скрипнул тормозами: у УАЗов они всегда пронзительны.

— Черт. Черт. Выбрасывайте все, быстро, — паниковал Игорь. Пакет с листовками был у Данилы, тот не отреагировал: раскачивался, настороженно дернул ноздрей.

— Э! Молодежь! — гаркнул один из ментов, едва вышел из машины. — Документики!

Скрываться поздно, и друзья обреченно ждали, когда к ним подойдут — тяжеленной властной походкой. Полиуретановая дубинка свисала из-под полушубка, как скрытое негритянское превосходство.

— Я что, неясно выразился? Документы! Чего по ночам шатаемся? Пьяные, что ли? Нет? А чего этот качается? — мы еще из машины заметили! Что пили? Что в пакете? Показываем, показываем, не стоим…

Игорь беспомощно посмотрел на остальных — и протянул пакет.

Мент, румяный, в сдвинутой шапке, достал пару листовок. Встал так, чтобы падал свет. Присвистнул:

— Ого! Леш, посмотри. Тут у нас какие-то воззвания… «Уважаемые граждане… Нас обманывают…» Е-мое… Так, поехали-ка в отделение. Там разберемся.

Отчаяние. Отчаяние.

— Может, договоримся… — забормотал Игорь, но тут Данила, молчавший до сих пор и разводивший ноздрями, как конь, гаркнул:

— Да че с ними, с уродами, разговаривать! На! — И не успели сообразить, как он с размаху, как в Голливуде, ударил в румяное лицо, да так, что полетела шапка, да так, что хлопнулся сам на спину.

Суета. Сшибанье лбами. Паша так вцепился в руку Оли, что ей стало больно. Они и сами не поняли, как оказались в ближайшем дворе, и еще бежали, тяжело, поскальзываясь. За ними не гнались. Глухо матерясь, менты пинали Данилу, потом подняли, заломив до темноты руки…

Темнота. Убежавшие силились отдышаться в каком-то из совсем глухих дворов и не могли. Тягуче сплевывали в снег. Паника.

— Он ударил мента. Он ударил мента.

— Господи, вот идиот!

— С его-то прошлым!.. Его же теперь точно будут судить!

Общая истерика продолжалась минут пять. Игорь пинал снеговика. Все это время Ольга молчала. А потом сказала:

— Ладно. Я звоню папе. Попрошу, чтобы Данилу вытащили. Как у него фамилия?

— Ты точно можешь это сделать?

— Не знаю. Надо попробовать. Надо выручать.

Сжав мобильник и бормоча что-то себе, Ольга ушла в другой конец двора, где было совсем темно и что-то, кажется, текло. Не возвращалась долго. Наконец, заплаканная, — у Паши сердце рухнуло.

— Папа не поможет. — Она старалась, чтобы голос не дрожал.

— Что случилось?

Тут только не выдержала. Разрыдалась.

— Он на меня… накричал… Бросил трубку… Сказал… что я его обманываю… Шляюсь неизвестно где и с кем… влипла в какую-то историю… Как я теперь вернусь домой?

Паша обнимал ее, гладил, уговаривал.

Случилась катастрофа.

Под водосточными трубами наморозило целые студни, и стояла яркая ото льда ночь.