Клиника одиночества - Мария Воронова

– Там есть сцена, где героиня приходит к влюбленному в нее инженеру на завод. В белом платье. Сначала у них идет разговор на тему «слава труду», а потом то ли он предлагает, то ли она сама просит показать ей завод. И для того чтобы все как следует посмотреть, им нужно влезть по пожарной лестнице. Она начинает карабкаться в своем платье, а инженер говорит: «Разрешите, я первый пойду». И так, знаешь, снято... Посмотри, сама поймешь. А знаешь, какую еще любовную сцену я считаю очень сильной?

Люба стала перебирать в памяти классические любовные сцены начиная с «Ромео и Джульетты».

– Ни за что не угадаешь! – сказал редактор довольно. – Совершенно пронзительная любовная сцена встретилась мне в фильме «Бункер», о последних днях нацистской Германии.

– Да там вообще про любовь ничего нет! – возмутилась Люба.

Владимир Федорович вздохнул:

– Ладно, ты еще молодая, не понимаешь... А я так чуть не плакал. Когда нацистские преступники Геббельс с женой молча, без единого слова, собираются, выходят на улицу из бункера, смотрят друг на друга, и так же молча он сначала убивает ее, потом себя. Конечно, мы не знаем, так ли они ушли из жизни на самом деле, мы заслуженно ненавидим и презираем их за их преступления, но в этой сцене мы видим людей, живших одной жизнью на двоих. А когда они поняли, что эта жизнь кончена, то так же дружно, как жили, они умерли, не доставляя друг другу лишних страданий.

Помолчали. Люба опустила глаза и принялась чертить узоры в блокноте. Она всегда писала сказки без двойного дна, мораль в них была простой и прозрачной. Ее зрителю никогда не нужно было ходить под впечатлением, домысливая и допытываясь: что же автор на самом деле хотел сказать? Да и законы рынка никаких тонкостей не поощряли. Кончается один сериал – начинается следующий, где уж тут размышлять над предыдущим? А строгий Владимир Федорович требует от нее все больше и больше, сейчас эротику в завуалированной форме, потом еще что-нибудь... Кажется, ночная, интернетовская, половина его души все больше завладевает дневной... Так он доиграется, что ее сценариев нигде принимать не будут.

– Борис, расскажи, пожалуйста, что тебя возбуждает? – спросила она, выйдя с Максимовым на балкон.

Он курил, она пила кофе его изготовления. Только что Люба исправила все орфографические ошибки и стилистические неточности в его статье, не забывая при этом твердить, что а) все это опечатки, б) ошибок невероятно мало для такого большого текста и в) Борис великий нейрохирург и ученый, ему простительно не знать некоторых самых сложных правил пунктуации.

Максимов остался ею доволен, и атмосфера между ними царила благостная. Над самым балконом висела низкая серая туча, обещая в любую минуту разразиться ливнем, так что был официальный повод никуда не ходить, а валяться на диване под пледом. Люба решила воспользоваться случаем и выяснить, что именно может настроить будущего зрителя на эротический лад.

Наверное, это будут стопроцентные киношные афродизиаки, думала она, ведь Борис такой инертный мужчина. Это тебе не какой-нибудь курсант военного училища, которому достаточно увидеть женскую юбку, чтобы возбудиться. Если есть что-то, способное настроить Максимова на игривый лад, то на остальных мужчин это «что-то» должно действовать как красная тряпка на быка.

– Ну расскажи, – просила она, поглаживая его по руке.

Он недовольно отпрянул, выставив вперед зажженную сигарету, как копье:

– В чем дело, Люба? Что за домогательства?

– Бог с тобой! – Только сейчас она сообразила, что ее вопросы Максимов принимает за заигрывание. – Ничего такого мне не хочется.

– Да? А что же тебе нужно?

– Просто хотела посоветоваться. Я пишу сценарий, и нужно усилить в нем любовный колорит. Вот я и подумала, ты поможешь мне. Все-таки мужчина.

Борис фыркнул:

– Очень мило. Значит, ты хотела использовать меня в своей работе? Эксперименты на людях ставишь?

Оторопев, Люба не нашлась что ответить. Почему-то ей казалось, что они будут весело обсуждать эту тему, смеясь и радуясь. Глупая, разве она плохо изучила Максимова? Он готов смеяться над ней, но ни в коем случае не вместе с ней. Зажмурившись, она представила на его месте Стаса. Наверное, он предложил бы ей взять ручку и бумагу и, дурачась, прочел бы целую лекцию о своих любовных предпочтениях.

– Борис, ну что ты говоришь! – произнесла она мягко. – Мне просто интересно мнение такого опытного мужчины, как ты.

Он последний раз затянулся, выбросил окурок в колодец двора и распахнул балконную дверь. Пропуская Любу вперед по всем правилам этикета, он кинул на нее высокомерный взгляд.

Она осталась стоять посреди комнаты, не понимая еще, поссорились они или нет, а Борис развалился на диване.

– Ты хочешь знать, что меня возбуждает? Изволь! Мне нравятся женщины, которые не пытаются использовать своих любовников в угоду работе. Которые, общаясь с мужчиной, думают о мужчине, а не о своих убогих сценариях. И если уж на то пошло, мне нравятся женщины, которые носят длинные волосы, а не стригутся так, словно собираются на армейскую службу.

Она стояла как оплеванная. Что можно было ответить на эту тираду?

– Впрочем, я рад, что мы с тобой затронули эту тему, – неожиданно заявил Борис, закидывая ногу на ногу. – Правда, Люба. Ты хорошая женщина, и тебе нужно измениться совсем немного, чтобы я был тобой доволен. Прежде всего не говори со мной о своих сценариях. Пойми, я нейрохирург, я много работаю, занимаюсь настоящим делом и не могу воспринимать всерьез твои слезоточивые бредни. – Он встал с дивана и взял ее за руку. – Одно дело, если ты занимаешься фигней ради денег, понимая, что это фигня, но по-другому у тебя не получается заработать. Это я еще могу понять. Но если ты считаешь свою писанину настоящим искусством...

Он картинно развел руками, показывая, что ничем не может помочь Любе в таком безнадежном случае. Она, насупившись, молчала.

– Ведь сериалы – это такое дурное дело! Ты поняла меня?

Люба понуро кивнула. Борис обнял ее и игриво прошептал в ухо:

– И отрасти, пожалуйста, волосы!

Любе было очень грустно. Наступило время принимать решение, а она боялась и не хотела этого делать. Перед ней открывались две дороги, и обе казались беспросветно черными. Что лучше – жить одной, потихоньку зверея от одиночества, или стать женой Бориса, чтобы больше ни секунды не принадлежать себе? Поступать как заблагорассудится, ибо никому нет до тебя дела, или бояться сделать лишнее движение, зная, что под боком у тебя строгий и бдительный судья?

Она хотела забыться в работе, заставляла себя погружаться в текст с головой. Узнав, что подруга взялась за описание жизни медиков, Зоя охотно снабжала ее разными подробностями, и Любе оставалось только записывать за ней, смягчая особо энергичные выражения.

Подруга лежала на диване, важно пыхтела сигаретой, пила через трубочку мартини с апельсиновым соком, а Люба сидела на изготовку перед клавиатурой, ожидая, пока Зоя вспомнит что-нибудь не слишком циничное.