Потерять и найти - Брук Дэвис

Стелла вынула из кармана очки и поднесла бумагу к свету. Потом сложила ее, вернула девочке, сняла очки и потерла глаза. Жужжание холодильника вдруг показалось Милли очень громким.

Стелла встала у раковины и посмотрела в окно. Руки так крепко сжали ее край, что костяшки побелели.

– Слушай, – не глядя на Милли, начала Стелла. – А вдруг твоя мама не хочет, чтобы ты ее находила?

Милли схватилась за живот. Стелла повернулась к ней и скрестила руки на груди.

– А эти двое тебе не бабушка и дедушка, так ведь?

Милли отвернулась.

– Они помогают мне найти маму.

Стелла села на стул и подвинулась поближе.

– Я отвезу тебя завтра домой, милая, – сказала она. – Все будет хорошо. Вот увидишь.

* * *

Милли проснулась посреди ночи. Достала из рюкзака листок бумаги и вышла из спальни. Затем прошла по коридору, открыла входную дверь и прилепила пластилином к двери. «Я ЗДЕСЬ МАМ».

Спать Милли не хотела, а потому принялась гулять по дому: собирать всякие украшения, трогать лица на фотографиях, сидеть на диванах, примерять шляпы. Она нарисовала разные фигуры в пыли на журнальном столике, потом открыла заднюю дверь и присела на ступеньку.

Большая луна освещала маленький, огороженный забором задний двор, где громоздились старые букеты цветов, обернутые лентами и пленкой. Над ними висела веревка с мокрым бельем, которая покачивалась и поскрипывала на ветру.

Гора букетов оказалась выше Милли. Их обертки и ленточки были разноцветными: розовые, зеленые, красные и всякие другие, яркие. Одни только цветы – коричневые, мертвые.

Милли сбежала по ступенькам и принялась водить обеими руками по груде букетов: вверх – тыльной стороной кисти, а вниз – ладонью. Сбоку эта груда походила на картинки, которые Милли видела в учебниках, – те, что показывают Землю в разрезе. Точно вырезанный из нее кусок.

Позже она записала в «Книге Мертвых»: «Номер тридцать: Стеллина гора цветов». Голова Милли снова будто бы сорвалась, и вот она с папой в больнице. Милли никогда раньше не видела, чтобы одному человеку дарили так много цветов.

Она лежит на спине у него под кроватью и разглядывает все ноги, которые заходят в гости. Тут и ножки, и ножищи, и обычные ноги. Кроссовки, каблуки, сандалии. Красные туфли, черные туфли, зеленые туфли.

Когда все ноги-гости расходятся по домам, папа говорит:

– Интересно, а где Милли?

Он тяжело дышит, как дышат старики и толстяки, хотя сам не тот и не другой.

– Не знаю, – говорит мама. Она сидит в большом кресле, и ее ноги перекрещиваются то так, то сяк. – Наверное, грабит банк. Или проповедует мир во всем мире.

Их слова большие и круглые и точно друг другу подмигивают.

Папа свешивает с кровати руку. Милли к ней подползает. Раньше его руки никогда не были такими белыми. Приборы вокруг звенят, пищат и гудят.

Милли берет папу за руку и не отпускает.

* * *

Милли полезла на гору букетов, и ноги ее увязли в хрусткой обертке и мертвых цветах, как в трясине. И Милли подумала о соленых озерах и рыбных деревьях, о том, как люди прячутся от самих себя, и о том, что мир совсем не такой, каким она его представляла. Она размышляла над словами Стеллы о том, что творится на дне моря. Что, если под водой тихонько живет себе поживает морской народ? Смотрит морское телевидение, смеется над морскими шутками. Интересно, а морские жители называют небо океаном, а океан – небом? А их музыка плывет в воздушных пузырях?

Милли очень хотела, чтобы в таких пузырях путешествовали все слова, вся музыка, все звуки в мире. Хочешь услышать звук? Тогда взрывай нужный пузырик. Каким бы тихим и удивительным стал мир! Взрывается пузырь, выскакивает из него звук «та-да-а-а-ам!» – и все вокруг подскакивают от испуга.

Только, наверное, пешеходов будут чаще сбивать машины, и мама не сможет услышать, как ты зовешь ее с другого конца улицы. И что, если однажды пузырь со «СПАСИТЕ-ПОМОГИТЕ!» улетит куда-нибудь в небо, а там его лопнет самолет, и за ревом двигателя никто не услышит?

Веревка с бельем качалась, качалась, качалась над головой, поскрипывая, как старая кровать. Милли взяла с цветочной кучи верхний свежий букет. «Эррол», – прочла она в открытке.

* * *

В самом низу своей записки Милли мелко приписала: «Скоро вернусь мам» – а потом вышла со двора и отправилась по улице, сжимая в руках букет Эррола.

Кладбище освещали фонари, и оно показалось Милли совсем не похожим на кладбище в ее родном городке: плоское и без травы – сплошная красная земля. Здесь стояли большие разноцветные ведра, полные красных и фиолетовых цветов. А вдоль дорожки росли огромные эвкалипты, которые склонялись над могилами.

Милли задрала голову и посмотрела на самые верхушки деревьев. Ее папа был всегда так высоко в небе…

Проходя мимо одного из деревьев, Милли коснулась его ствола и подумала: «А разве деревьям не нужна тень?» Ствол был еще очень горячим после жаркого дня.

Красная пыль окрасила надгробные плиты в розоватый цвет. Могилы были распределены по религиям и отделены табличками. Наверное, решила Милли, это чтобы их раи не перепутались.

Вдруг ее резко, как удар по животу, осенила мысль: «А я попаду в тот же рай, что и папа?» И потом она взволнованно подумала: «А в каком он раю?»

Ей даже в голову не пришло кого-нибудь об этом спросить.

Тут не пели птицы, не ревели машины и самолеты не свистели над головой – только тихо шуршали листья на деревьях, точно кто-то вытирал ноги о коврик у входной двери. И это был самый лучший звук на свете, который и звуком-то назвать было нельзя – скорее отзвуком, напоминавшим, что она, Милли, по-прежнему здесь.

А потом Милли увидела ее…

Первый поворот направо.

Она села возле могилы на колени и осторожно возложила перед ней цветы. Красные камни оставили следы на коленях. Милли лизнула палец, стерла пыль с букв, выгравированных на надгробной плите, и прочитала:

– Эррол.

Имя тонуло в камне, будто камень пытался его проглотить.

Даты рождения и смерти, всегда самые важные на надгробной плите, были написаны крупно, а черта между ними – мелко, едва различимо.

Разве черта эта не должна быть большой, яркой и изумительной, если и жизнь твоя была такой? И наоборот. Разумеется, именно черта должна рассказывать о том, как жил Мертвый.

Знал ли Эррол, что от его жизни останется одна только черточка на надгробной плите? То, что он делал, куда ездил, что ел и целовал, – все это превратилось в линию на камне. В парке, среди кучи незнакомцев.

Милли легла спиной на землю, макушкой касаясь основания плиты. Затем вытянулась так, как только могла, широко раскинула руки и как можно сильнее растопырила пальцы. Глядя на ночное небо через просветы между деревьями, она вдруг вспомнила одно-единственное слово и произнесла его вслух: