Хьюстон, у нас проблема - Катажина Грохоля

Маленький котенок с торчащим кверху хвостиком вцепляется лапами в ствол – и собака, которая упирается передними лапами в дерево.

Я не видел того, что видела липа. И того, что увидела камера.

На первом плане скворечник – сначала воробьи, смешные суетливые птички, носят веточки, какие-то пушинки, собачью шерсть – вьют гнездо, движение как на Маршалковской в час пик, потом суют в отверстие каких-то червяков, улетают, прилетают, улетают, прилетают – миллион раз за день, а потом пять молодых, едва оперившихся воробушков начинают свой первый и последний полет с липы. Покидают гнездо.

Потом через некоторое время синички – любопытствуют, свободно ли. Свободно. Выбрасывают из скворечника то, что так старательно собирали предыдущие жильцы, – веточки, какой-то мусор, все! Летают перья – птицы чистят скворечник.

Вот такие чистюли. Конечно, ничего себе квартирка, жить можно, но от предыдущих жильцов не должно остаться даже следа. И не потому, что они так уж плохо обустроили жилище, нет, птицы не такие дураки.

Каждое гнездо – одноразовое.

Скворечник использовать повторно можно, но старое гнездо уже несвежее, в нем могут быть паразиты. Поэтому нужно выкинуть все-все и принести свое, свежее, сухое, здоровое. И тогда уже, будьте любезны, можно и размножаться.

Только воробьи вылетели – заселились синички.

И вся игра с самого начала, только грудки желтенькие. Снова туда-сюда, та же колготня. Спереди нет никакой перекладины, это кто-то умно придумал, потому что если бы она была снаружи, то какие-нибудь другие птицы могли бы прилететь, подождать, пока маленькая головка высунется, – и привет! Сороки и сойки – хуже всех. Это такие две птицы, которые наводят страх на мелких окрестных птах, потому что питаются исключительно их яйцами и птенцами.

Сойка у меня тоже есть – сидит на низкой ветке, а над ней шум, гам, листва шевелится, внутри что-то происходит. Это мелкие птицы, чувствуя угрозу, создают эту суету в надежде, что отвлекут внимание агрессора от гнезда. На этот раз – от другого гнезда, не в скворечнике, оно, наверно, где-то повыше, похоже – гнездо черного дрозда, я вроде слышал его свист. Сойка исчезает в ветвях и – я не верю своим глазам! – через мгновение появляется снова, держа в клюве птенца. Вернее, часть птенца. И с этой частью почти сразу куда-то улетает. У нее тоже есть дети. Она кормит своих детей чужими. Вот это кадры!

Липа мокрая и холодная, сухая, молящая о поливе, липа расцветающая и отцветающая, липа облетающая, липа обнаженная и липа просыпающаяся… О, это, вероятно, самое-самое начало весны, потому что она еще без листьев, и видны два вяхиря. Красивые птицы. Большие, блестящие, с белыми перьями – они самые, пожалуй, красивые среди голубей. Они сидят в кадре все время – вся липа в кадр не входит, но у них точно будет гнездо где-то наверху. Один из них держит в клюве большую ветку – большую для птицы, разумеется. Вяхирям присутствие других птиц не мешает – потому что они строят гнезда на самой верхушке дерева. Я знаю, как это бывает, несмотря на то что камера этого не сняла.

Голубица работает инспектором наблюдения, а он летает вокруг и укладывает веточки, и плетет, и вьет, вьет, как заведенный. А она устроилась себе удобненько, потом встает: вот тут нехорошо, поправь, старик… он снова носится, она снова проверяет: о’кей, теперь можешь меня иметь, вот ты постарался – я, пожалуйста, это ценю. И эти вяхири исчезают из кадра, там, наверху, и это тоже очень символично.

Я всегда знал, что я гений.

Благодаря липе.

И последний день – день смерти.

Я и не заметил, что произошло, а камера более чувствительна – она ухватила момент, в который в комнату вдруг ворвалось солнце.

Солнце впервые в жизни заходило в мою комнату – липы больше не было, и не было больше никаких преград для его лучей. И кадры оказались как будто высвеченные.

Я монтировал «Липу», наверно, год.

У меня получился часовой фильм, от которого дух захватывало и сердце замирало. У меня впереди было блестящее будущее.

За счет липы.

Это не мои слова – это я читал в рецензиях после фестиваля.