Обретение крыльев - Сью Монк Кид

– И ты сдерживаешь дыхание, – добавила она. – Дыши. Постарайся расслабиться.

Она вела себя как командирша. У нее уже сейчас было больше властности и уверенности в себе, чем у меня.

– …Постараюсь, – промямлила я.

Хотя на самом деле я не старалась, просто закрыла глаза и глубоко задышала. Вообразила себе яркую воду в гавани, а потом – воду из ванны Подарочка, низвергающуюся лентой с края веранды. Почувствовала, как язык под пальцами Нины становится мягким и расслабленным.

Не знаю, сколько времени Нина трудилась над моим языком. Я совершенно потерялась в потоках воды. Наконец я услышала:

– Повторяй за мной: «Крошка Вилли-Винки».

– Крошка Вилли-Винки, – повторила я без запинки.

Эта странная интерлюдия на веранде принесла мне не исцеление, но что-то очень близкое к нему и не имела ничего общего со своеобразным массажем языка Нины. Дело было в дыхании, расслаблении и воображаемой воде.

С тех пор, едва начав заикаться, я закрывала глаза, глубоко дышала и представляла себе водопад из ванны. Видела, как вода льется и льется, и, открыв глаза, начинала легко говорить, иногда часами.

* * *

В ноябре мне исполнилось девятнадцать, о чем лишний раз не говорилось, если не считать материнских напоминаний за завтраком о моем наиболее благоприятном для замужества возрасте. Шла подготовка к зимнему сезону, каждую неделю устраивались примерки, и, по сути, только в это время я общалась с Подарочком. Она дни напролет шила в комнате Шарлотты или – в теплые дни – под дубом. Все эти месяцы между нами стояло происшествие с ванной, хотя Подарочку, похоже, было совсем не стыдно. Скорей наоборот, она, наверное, ощущала себя человеком, поднявшимся до высот. Во время примерок моих новых платьев Подарочек пела. Я стояла на возвышении, медленно поворачивалась и размышляла над смыслом ее песен, чтобы не разговаривать. И меня это устраивало.

Однажды в январе отец и мои старшие братья собрались в библиотеке. Дверь осталась открытой, и я из коридора видела, как отец потирает руки у огня – ночью пришли первые зимние заморозки, и Томфри разжег камины, – а Томас, Джон и Фредерик жестикулируют и вьются около него, словно мотыльки в свете лампы. Фредерик, недавно закончивший Йель и вслед за Томасом начавший адвокатскую практику, ударил кулаком по ладони:

– Как они посмели? Как только посмели?

– Мы организуем защиту, – сказал Томас. – Не волнуйтесь, отец, нас не одолеют – я вам обещаю.

«Кто-то причинил отцу зло?» Я приблизилась, но мало что поняла из их дискуссии. Они говорили о каком-то произволе, не называя его. Клялись защитить, но от чего? Через раскрытую дверь я увидела, как они подошли к письменному столу и склонились над какой-то бумагой. Тыкали пальцами в строчки документа и переговаривались важными голосами. Я наблюдала за ними, и во мне просыпалось жадное стремление занять свое место в мире, принять участие в деятельности братьев. Сколько лет прошло с тех пор, как я выбросила серебряную пуговицу?

Вдруг рассердившись, я отошла от двери. Мне было жаль отца. Ему причинили зло, и ради него сыновья были готовы свернуть горы, в то время как их жены, мать и сестры не имели никаких прав, даже в отношении собственных детей. Мы не могли голосовать, давать показания в суде или составить завещание – поскольку не владели ничем, что можно было бы передать по наследству. Почему мужчины клана Гримке не собираются вместе, чтобы защитить наши права?

* * *

Мой гнев утих, но я оставалась в неведении в течение всей недели. Дни тянулись бесконечно. Мама не выходила из комнаты, страдая от мигрени, а Томас отказывался отвечать на вопросы, говорил, что это дело отца, а не его. Новости я узнала на салонном концерте, устроенном на плантации к северо-западу от города.

Мы с Мэри приехали на плантацию в вечерних сумерках. Наш экипаж встретила стайка павлинов, разгуливающих по парку с единственной целью – украшать. В свете уходящего дня их перья красиво отливали голубым, однако попытки птиц взлететь показались мне достойными жалости.

Концерт уже начался. Берк вскочил со своего места и тепло приветствовал меня. Он выглядел потрясающе в длинном светло-вишневом жилете и шелковом костюме.

– Я волновался, что вы не придете, – прошептал он и быстро повел меня к свободному стулу рядом с собой.

Пока я снимала жакет изумрудного цвета, замечательно сшитый Подарочком, он положил мне на колени письмо. Я подняла брови, словно спрашивая, распечатать ли письмо сейчас, когда мисс Пароди соперничает с клавесином за внимание зрителей, или…

– Потом, – прошептал он.

Разумеется, письмо меня заинтриговало, я с нетерпением дожидалась окончания вечера. Миссис Дрейтон, теща Томаса, сыграла на арфе заключительную пьесу, и мы направились в столовую, где был накрыт стол с десертом – русской шарлоткой, коллекцией французских вин, бренди и мадерой. Несмотря на волнение, я не притронулась ни к чему. Берк осушил рюмку бренди и стал подталкивать меня к входной двери.

– Куда мы идем? – спросила я, не вполне уверенная в пристойности такого поведения.

– Давайте прогуляемся.

Мы вышли на крыльцо, под веерообразное окно, и устремили взоры на небо. Оно было фиолетово-водянистым. Над вершинами деревьев поднималась луна. Я, однако, могла думать лишь о письме. Вынув его из сумочки, я оторвала печать.

Моя дорогая и любимая,

молю даровать мне счастье стать вашим самым преданным женихом.

Сердце мое принадлежит вам.

Жду ответа,

Берк.

Немного сбитая с толку, я прочитала письмо раз, потом другой. Словно послание, которое он передал мне раньше, заменили на это, не имеющее ко мне отношения. Казалось, мое смущение забавляет его.

– Ваши родители захотят, чтобы вы посоветовались с ними, прежде чем ответить.

– Принимаю ваше предложение, – улыбнулась я.

Меня переполняли смешанные чувства ликования и облегчения. Я выйду замуж! Я не стану такой, как тетушка Амелия Джейн.

Тем не менее Берк прав. Мама пришла бы в ужас, ответь я без ее согласия, но я не сомневалась в родителях. Не показывая своего неодобрения, они ухватятся за чудесное предложение Берка Уильямса, как за лекарство от страшной болезни.

Я взяла его под руку, и мы пошли вдоль дороги. Я слегка дрожала. Неожиданно он свернул с тропинки и повел меня к рощице камелий. Мы исчезли в тени огромных цветущих кустов, и он вдруг поцеловал меня в губы. Я отшатнулась:

– …Зачем… зачем… Вы меня удивляете.

– Любовь моя, мы теперь обручены, и такие вольности позволительны.

Притянув к себе, он снова меня поцеловал. Потом провел пальцами по краю моего декольте, поглаживая кожу. Я не капитулировала полностью, но много чего позволила Берку Уильямсу во время этого маленького приключения в роще камелий. Когда окончательно пришла в себя, освободившись из его объятий, он попросил меня не считать его пылкость большим грехом. Что я и пообещала. Поправила платье, заправила под помятый капор выбившиеся пряди волос.