Землетрясение в отдельно взятом дворе - Марианна Гончарова

Словом, так: наша кошка Скрябин стала полноправным членом нашей семьи. В нашем доме она — там, где трудно. Чтобы сделать еще трудней. Но зато интересней.

11

Кошка Скрябин делит мир на котов и людей.

Она — кот. Ее краб — кот. Мартын, неудавшийся жених, который ее прокатил, отказал в дружбе, нежности и покровительстве, — кот. Коварный, гадкий, балованный, прекрасный, мрррр… любимый, любииимый… Да, он тоже кот. Я — кот. Потому что я с ней играю и ей мяукаю. Мур-Мон-Амур, западносибирская лайка, — большой противный глупый кот, с ним тоже можно играть и настучать ему в бубен.

То-что-за-окном — ветер, дождь, воробьи, голуби, ветки деревьев и виноградная лоза, — коты. Незнакомые загадочные коты.

Люди — мама. Самый дорогой человек. Кормит, поит, жалеет, терпит все. Ветеринар Серафим. Он… да ну его… лезет повсюду бесцеремонно.

Ну и все.

Сегодня у Скрябин было горе — человек мама от нее ушла. В магазин. На десять минут. Кошка сидела у входной двери и рыдала. Мало того, она приволокла своего ребенка, котенка — красного краба, и рассказывала ему в лицах, какие коварные люди — ты им все, а они уходят.

Но тут мама вернулась. Скряба бегала за ней и приговаривала: «А я так и знала, что ты ненадолго ушла, а я знала, я и не плакала совсем, что ты меня бросила. Давай, садись быстрей в кресло. А я сяду тебе на колени и буду тебя обнимать, ты моя самая дорогая человек».

12

У Скрябин стальные нервы. Она может спать под играющий «Славянку» сводный духовой оркестр пожарных команд нашей области, практически между барабанами и тарелками, легко. Она вообще любит спать. И спит аппетитно, растекшись мехом по поверхности, иногда и так и эдак распластавшись, иногда вывернувшись, развалив по сторонам все лапы, уши, крылья, животы и хвосты.

Но однажды вдруг Скрябин потеряла покой и сон.

Влюбилась? Нет.

«Пришла пора»? Не похоже.

Это было совсем другое.

В соседней квартире родились котята. Как Скрябин узнала? По каким таким признакам — нам неведомо. Но теперь Скрябин все свободное время просиживала у входной двери, чтобы при случае проскочить и попасть в соседнюю квартиру.

В силу вполне объяснимого увлечения хозяина квартиры молдавскими винами и ностальгической тоски по хмельной и щедрой на дешевый молдавский алкоголь юности, котят назвали Мадера, Вермут, Фетяска, а самого мелкого, угольно-черного, — Негру-де-Пуркарь.

Кошка-мать сразу же загуляла опять, беспечно бросив детей «напрызволяще», как сообщил сосед, который сокрушался, что все женщины в его квартире… на одно лицо, все шалопутные: и жена, и теща, и дочка-прогульщица, и кошка туда же. Конечно, он по-другому говорил, даже орал.

Вчера, терпеливо выждав, все рассчитав, в квартиру соседей просочилась наша Скрябин. Она покопалась в коробке с орущими, наполовину уже прозревшими котятами и украла самого мелкого, самого жалкого, худого, несчастного и самого черного, по имени Негру-де-Пуркарь. Украла, принесла домой, спряталась с ним в диван и затихла, иногда нежно оттуда взмуркивая.

Мы обнаружили это только вечером, когда Негру, тыкая мордочкой в пузо Скрябин, заверещал от отчаяния, голода, усталости и безнадеги. Скряба вытащила малыша за шкирку и забегала, тревожно заглядывая маме в лицо, как будто умоляла:

«Ма-а-ам, ну давай оставим его себе. Я буду за ним уха-а-а-аживать. Я буду за ним убира-а-а-ать. Ну че-е-естно… Ну ма-а-а-ам… Я честно-честно ничего больше не попрошу, ну ма-а-а-ам…»

Мы отобрали у озабоченно нахмурившей мордочку Скрябин младенца и хотели вернуть его шалаве-матери из соседской квартиры. Скряба с отчаянным воем «Оу! Но-о-о-оу-у-у-у!!!» побежала следом, закинув голову, не сводя взгляда с котенка у мамы на ладони. У соседей никто не открыл. Пришлось вернуться назад и, к радости Скрябы, покормить котенка обычным коровьим молоком с помощью сложного сооружения из шприца и пипетки. Скряба держала котенка лапкой и подпихивала мордой розовый ротик кота к источнику питания. Когда Негру-де-Пуркарь насытился и затих, Скряба вылизала его остервенело от ушей до корявых тонких лап, от усов до кончика дрожащего хвоста и, урча-приговаривая, заботливо спрятала его под собой, свернувшись теплым меховым гнездом. Когда кто-то протягивал руку, чтобы забрать котенка, Скряба шипела и угрожающе скалилась.

Наутро мама опять понесла котенка соседям: мол, вы потеряли — вот. Хозяйка, косматая, в мятом несвежем халате, позевывая и почесываясь, бесцеремонно метнула Негру в коробку к остальным. Соседская кошка равнодушно подняла голову, приоткрыла глаза и опять уткнула нос в старое одеяло. Котята распищались. Негру закрутился, растерянно перебирая лапами и мотая слабой головочкой, пытаясь пристроиться в кучку котяток у кошкиного живота. Скряба, не мешкая, молнией запрыгнула в коробку, из копошащейся орущей кучи выхватила своего котенка и помчалась с ним к двери.

Кошка-мать не особенно резво крикнула ей вслед:

«Э-э… Так это ж вроде мое… Верни, да?»

Скрябин на секунду аккуратно уложила драгоценную свою ношу на пол, выгнула спину и яростно зашипела:

«Только попробуй!!!»

Схватила котенка и выскользнула из соседской квартиры в приоткрытую дверь.

Мама растерянно развела руками, а соседка отмахнулась:

— Та нехай берет, нам и этих-то некуда девать. Пусть.

Так Скрябин стала матерью. И уж можете мне поверить, прекрасной матерью.

Кстати, в этот раз получилось без сюрпризов: Негру-де-Пуркарь — девочка.