Злые ветры дуют в Великий пост - Леонардо Падура

— А еще чему ты у него научилась?

Карина улыбнулась и покачала головой, словно отгоняя нахлынувшие мысли и воспоминания:

— Он обучил меня всему, что сам умел, даже играть на саксофоне.

— На саксофоне?! — изумленно воскликнул Конде. — Ты играешь на саксофоне?

— Дую, как говорят джазмены, хотя до настоящих музыкантов мне, конечно, далеко. Отец очень любил джаз, играл вместе со многими известными исполнителями — Франком Эмилио, Качао, Фелипе Дульсайдесом, в общем — со старой гвардией…

Конде слушал вполуха, как Карина рассказывает о своем отце, о трио, квинтетах и септетах, в составе которых тот выступал, о джазовых экспромтах в «Гроте», «Лас-Вегасе» и «Копа-рум», а сам даже с открытыми глазами мог отчетливо вообразить мундштук саксофона у нее во рту, а между ног — танцующий изогнутый раструб. Он даже засомневался: неужели эта женщина существует на самом деле?

— А тебе нравится джаз?

— Нравится? Да я просто жить не могу без джаза! — воскликнул Конде и развел руками, желая показать необъятность своей любви к джазу.

Карина понимающе улыбнулась:

— Ладно, я пойду. Мне еще надо вещи собрать.

— Так ты мне позвонишь? — чуть не с мольбой в голосе спросил Конде.

— Конечно, как только вернусь.

Конде закурил и глубоко затянулся, набираясь храбрости перед решительным вопросом.

— А что значит «рассталась с мужем»? — выдал он с видом нерадивого ученика давно заготовленную фразу.

— Поищи в толковом словаре, — посоветовала Карина и опять с улыбкой покачала головой.

Потом взяла ключи от машины и направилась к двери. Конде вышел с ней на улицу.

— Большое спасибо за все, Марио, — сказала она и, помедлив мгновение, добавила: — Послушай, а ведь ты так ничего и не рассказал мне о себе, правда?

Конде бросил окурок на тротуар и улыбнулся, радуясь, что вот-вот встанет на твердую почву.

— Я полицейский, — объявил он и скрестил руки на груди, словно этот жест был важным дополнением к сделанному им признанию.

Карина недоверчиво посмотрела на него, легонько покусывая губы, потом сказала:

— Из Конной полиции Канады или из Скотланд-Ярда? Да, я так и знала, у тебя прямо на лбу написано, что ты обманщик. — Она оперлась на скрещенные руки Конде и поцеловала его в щеку. — Ну пока, полицейский!

Лейтенант полиции Марио Конде не перестал улыбаться и после того, как польский «фиат» скрылся за поворотом улицы. Возвращаясь домой, он выделывал радостные антраша, предчувствуя грядущее счастье.

Но как бы старательно ни отсчитывал Конде дни и часы, остающиеся до новой встречи с Кариной, сегодня была лишь пепельная среда. Между тем минувших трех дней ожидания хватило на то, чтобы представить себе все, включая супружество и детей, в дополнение к предшествующему этапу любовных сцен: в постелях, на пляжах, среди тропических цветов и на стриженых газонах британских парков, в отелях различных категорий, лунными и безлунными ночами, в предрассветные часы и в польских «фиатах». А потом она, все еще нагая, брала в рот мундштук сакса, опускала раструб между ног и выводила мягкую, теплую, роскошную мелодию. Конде не оставалось ничего иного, как только предаваться мечтам, ждать и мастурбировать, когда образ Карины с саксофоном в руках становился нестерпимо эротичным.

Самое время еще раз отвлечься в компании Тощего Карлоса и бутылки рома, решил Конде, снова надел рубашку, запер дверь и нырнул в уличную пыль и ветер, отметив про себя, что, несмотря на дни Великого поста, которые всегда выводили его из душевного равновесия и ввергали в уныние, сейчас он принадлежал к редкой породе полицейских, которые вот-вот будут счастливы.

— Рассказывай, какая муха тебя укусила!

Конде едва заметно улыбнулся, посмотрев на друга, и подумал: ну что я могу тебе рассказать? Каждый из почти трехсот фунтов этого неподвижного тела в инвалидной коляске вызывал острую боль в его сердце. Ему казалось жестоким делиться своими счастливыми ожиданиями с человеком, для которого все радости в жизни ограничены беседой под выпивку, обильной трапезой, достойной Пантагрюэля, и фанатичным увлечением бейсболом. С той поры как Тощий Карлос, который давно перестал быть тощим, получил пулю в Анголе и навсегда сделался калекой, Конде постоянно мучился нестерпимой жалостью к нему и угрызениями совести, словно был в чем-то виноват перед другом. Неужели я должен врать и ему тоже? Что бы такое придумать? — размышлял Конде и опять невесело улыбнулся, заодно вспомнив, как медленно шел мимо дома Карины и даже остановился, напрасно высматривая через выходящие на улицу окна ее силуэт в сумраке гостиной, но разглядел только множество комнатных растений — папоротники и декоративные маланги с красной и оранжевой сердцевиной. Как могло случиться, что он до сих пор ни разу не видел эту женщину, хотя таких обычно чуешь издалека? Конде допил свой ром и наконец ответил другу:

— Вообще-то я хотел тебе соврать.

— А тебе это надо?

— Знаешь, Тощий, я не такой, как ты думаешь. Не такой, как ты.

— Вот что, приятель, если опять собрался гнать свою байду, скажи сразу, — Тощий поднял руку, прося молчания, а второй поднес ко рту стакан с ромом, — чтоб я знал с самого начала. В любом случае помни одно: ты не самый лучший человек на свете, но ты мой лучший друг. Хоть и доканываешь меня своим враньем.

— Так вот слушай: я тут встретил одну женщину и, кажется… — начал было Конде и посмотрел Тощему Карлосу в глаза.

— Черт! — воскликнул тот и тоже улыбнулся. — Вот оно что! Вот, значит, в чем дело. И ты, похоже, неизлечим, так?

— Усохни, Тощий, посмотрел бы ты на нее! Не знаю, может, ты даже видел эту девушку, она тут за углом живет, в соседнем квартале, зовут Карина, работает инженером, рыжая такая и красоты неописуемой. Она у меня из головы не идет! — Конде потыкал пальцем себя в лоб.

— Это ж какая будет по счету… Угомонился бы ты! Ты что, с ней уже переспал?

— Если бы!.. — вздохнул Конде, сделав безутешное лицо.

Потом налил рома и принялся рассказывать о своей встрече с Кариной, не упуская ни одной подробности (не скрывая даже некоторых ее недостатков в том, что касается зада и бедер, потому что знал, как много значит хорошая задница в системе эстетических критериев Тощего), не утаив своих переживаний (в том числе упомянул и про сегодняшнее мальчишеское подглядывание в ее окна). Он всегда в конечном итоге выкладывал другу все без утайки, какой бы ни была история — смешной или страшной.

Конде увидел, что Тощий безуспешно пытается дотянуться рукой до бутылки, и подал ее другу. По уровню жидкости, который уже опустился ниже этикетки, он прикинул, что для продолжения беседы может понадобиться второй литр, а сыскать ром в Ла-Виборе в такой поздний час может оказаться задачей невыполнимой — пробегаешь попусту и только расстроишься. А жаль! До чего же хорошо беседовать о Карине, сидя в комнате Тощего среди дорогих сердцу старых вещей и выцветших афиш, оставшихся с тех добрых времен, когда весь мир для них вращался вокруг какой-нибудь соблазнительной попки, пары упругих грудей и, самое главное, того притягательного, завораживающего отверстия, при обсуждении которого они всегда пользовались такими понятиями, как плотность, глубина, волосяной покров и способы внедрения (нет-нет, ты только посмотри на ее походку; если она девушка, то я — вертолет, бывало, говорил Тощий), не уделяя особого внимания самой владелице вожделенных предметов.