Стыд - Виктор Строгальщиков

— Жить хочешь? Снимай.

Асат, брат Узуна, встал рядом с Гарибовым. Человек в кудрявой черной шапке правой рукой обнял его за плечи.

— Это он, — сказал Гарибов, — он убил твоего брата, он убил твою мать.

— Да, — сказал Асат.

— Это он? — Гарибов повернул голову и посмотрел в объектив Лузгину. — Тебя спрашиваю: это он? Ты ведь там был, ты видел, говори! Он стрелял, этот снайпер?

Махит несильно стукнул кулаком ему между лопаток.

— Я же снимаю, не мешайте, — сказал Лузгин.

— Тебя спрашиваю: он стрелял? — Гарибов смотрел ему прямо в лицо, и Лузгин понял, что ему не отвертеться, не спрятаться за объектив, и надо отвечать. Он опустил телекамеру и сказал:

— Я не знаю.

— Ай, врешь, собака, — с улыбкой произнес Гарибов.

— Не вру, — помотал головою Лузгин. — Откуда мне знать? Я на кухне сидел.

— Иди сюда, — сказал Гарибов.

— Я стрелял, — сказал Потехин.

— Повтори.

— Я стрелял.

— Молодец, — сказал Гарибов и покрутил рукою по-восточному. — Ты — солдат, ты — не трус, уважаю. А ты трус, журналист. Ты не мужчина. Ты на кухне сидел. — Вокруг засмеялись, и стоявший рядом моджахед плюнул Лузгину под ноги, поскреб тыльной стороной ладони у себя под подбородком и снова плюнул, наклонившись и выпрямившись. Лузгин откуда-то знал, что это означает, но ему уже было все равно.

Гарибов снял руку с плеча Асата и засунул большие пальцы за ремень. Он стоял, улыбаясь, слегка отставив в сторону ногу в высоком шнурованном ботинке, кого-то раздражающе напоминая, и Лузгин вдруг понял, что — Чапаева в известной сцене в кинофильме.

— Ты убил его брата, — сказал Гарибов сутуловатому Потехину. — Ты убил его в бою, как солдат. Я тоже солдат, и я тебя понимаю. Но зачем ты убил его мать?

Потехин пожал плечами и дернул щекой.

— Ты жалеешь об этом?

— Да, — сказал Потехин. — Я же не знал, я не видел…

— Верю тебе, — звучно произнес Гарибов. — Ты умрешь как солдат. Ты не будешь опозорен. Подойти ближе и стань на колени.

— Нет, — сказал Потехин.

— Так надо, — сказал Гарибов. — Этим ты попросишь прощения у сына. Твоя душа очистится, солдат, и твой бог примет тебя хорошо.

Гарибов вынул из кобуры пистолет и протянул его Асату на ладони.

— Возьми, сын. Исполни долг.

— Снимай, — шепнул Махит. — Снимай, тебе говорят.

В видоискателе камеры картинка была черно-белой, и это как бы отдалило Лузгина от происходящего, словно он смотрел чужой репортаж по телевизору. И там, в этом маленьком телевизоре, Потехин опустился на колени; Гарибов показал Асату, что делать с пистолетом, и ушел из кадра; Асат смотрел на пистолет, и кто-то подсказал, что надо зайти сбоку, и Асат переместился немного за спину Потехину и поднял пистолет; ему снова подсказали, что надо повыше и чуть под углом, вот так, за всех ребят, за наших женщин; пистолет дернулся у него в руке, Потехин упал лицом в землю. Лузгина ударило в уши короткое близкое эхо, и вздрогнул он от эха, не от выстрела.

— Подонок ты, Гарибов, — сказал Елагин.

— Не спеши, командир, — сказал Гарибов. — Твоя очередь придет. Иди сюда, — махнул он рукой побелевшему Храмову. — Иди, не бойся.

А Храмова за что? — отрешенно подумал Лузгин. Ну как за что? Кто знает, что там происходило, кто там в кого стрелял и убивал и как они попали в плен к Гарибову… Его толкнули в спину, он поднял камеру. В маленьком телевизоре длинные пальцы Храмова одергивают мятый подол застиранной хэбэшки.

— Ты не контрактник, — сказал человек в черной шапке.

— Нет.

— Я вижу сам… Сколько тебе лет?

— Девятнадцать.

— Мужчина совсем, — засмеялся Гарибов. — Мать-отец есть? Брат есть? Сестра есть? — Храмов мотал головой: то сверху вниз, то из стороны в сторону. — Жена есть? Есть жена? Ва, мужчина совсем… Настоящий солдат, джигит, бахадур, штаны мокрые почему?

— Не мокрые, — ответил Храмов.

— «Не мокрые!» — передразнил его Гарибов. — Тебя отец ремнем бил? Ну, отвечай!

Храмов кивнул и переступил с ноги на ногу.

— Дайте ремень, — сказал Гарибов.

Чтобы так пороли — зажав голову виноватого между колен, Лузгин до сих пор видел только в кино. Гарибов бил не сильно, но хлопки были звонкие, словно и вправду по мокрому.

— Вот так, — сказал Гарибов и отбросил ремень в сторону.

— Ты наказан. Я тебя как отец наказал. Запомни и никогда больше не бери в руки оружие. Мы тебя накормим и отпустим. Вот с ним пойдешь, — Гарибов показал через плечо на Лузгина. — Расскажешь всем, что мы детей не убиваем. — Ну да, конечно, подумал Лузгин, Потехину было сто лет, не иначе.

— Но если еще раз возьмешь автомат — ты умрешь. Уберите его… Нет, пусть посмотрит, как будет умирать его командир. Ты умирать умеешь, командир? Убивать ты умеешь, я видел. Почему не отвечаешь, я с тобой говорю!

— Да пошел ты… — произнес Елагин.

— Э, грубишь, командир, быстрой смерти хочешь…

Еще когда Гарибов допрашивал Потехина, Лузгин все ждал, что старший лейтенант заступится за парня, каким-нибудь невероятным способом прикроет его и спасет, но Елагин не сказал ни слова, и Лузгин не понимал его молчания и осуждал старлея за бездействие; тот мог хотя бы попытаться, но молчал, и только сейчас Лузгин понял, додумался: говорить было не с кем и не о чем.

Двое мужчин с автоматами, переброшенными за спину, вкатили на площадь перед сельсоветом большую деревянную колоду, пиная ее каблуками сапог и направляя руками, и тот, что был ближе к Лузгину, в левой руке держал аккуратный плотницкий топор. Лузгин опять узнал его: щербатое лицо и зубы вкривь и вкось.

— Не хочешь со мной говорить, командир? — Человек в черной шапке покачал головой и сожалеюще развел руками.

— Мне не хочешь — вот им объясни, зачем ты пришел на нашу землю убивать наших женщин и детей, жечь наши дома, зачем?

— Это не ваша земля, — сказал Елагин. — И дома эти не ваши. А женщин я не убивал.

— Твои солдаты убивали, — сказал Гарибов.

— Кончай, — сказал Елагин.

— Ва, командир, опять грубишь… Давай, Сабир.

— Что вы делаете? — сказал Храмов и шагнул к Гарибову; к нему подскочили, схватили за руки и дернули назад.

— Отставить, Храмов, — приказал старлей и посмотрел на человека в черной шапке. — Прикажи увести пацана, Гарибов. Ты, конечно, подонок, но не настолько же.

— Ва, как много слов ты знаешь, командир. А я думал, совсем говорить не умеешь. Только лаешь, как собака. — Он сделал жест рукой, и Храмова уволокли в толпу. Старлей посмотрел ему вслед и прокашлялся.