Все языки мира - Збигнев Ментцель

Я въехал на виадук. Толстые автомобильные шины катились по мокрой брусчатке с негромким чавканьем, и мне вдруг показалось, что я слышу работающую бетономешалку: б-л, б-л, б-л, б-лал, б-лал, б-лал…

На мосту мне пришлось сбавить скорость. Пробка. Два ряда машин передо мной ползли как черепахи. Далеко впереди я увидел знак «Сужение проезжей части», а еще дальше — фургон дорожной службы с желтым маячком на крыше. Фургон загораживал правую полосу, и все машины съезжали с нее влево, образуя затор. Я посмотрел на часы. Одиннадцать сорок. У меня осталось двадцать минут. Спокойно, спокойно, успеваю.

Посреди моста мне вспомнился прабабушкин дневник. Центральная мостовая опора! Неужели и вправду в центральном быке моста Кербедзя живьем замуровали мятежников, поднявших руку на царского наместника? Возможно ли такое?

— Все возможно, но как раз это маловероятно, — сказал мне знакомый архитектор, который мечтал написать книгу о самых красивых мостах мира. — Если в мостовом быке кого-то замуровали, значит там должно было быть некое подобие склепа. Как ты себе это представляешь? Ведь быки сооружали из больших гранитных блоков, — продолжал он и, сыпля профессиональными терминами типа: «гидравлический строительный раствор», «аркозовый песчаник» или «оцинкованные анкеры», объяснял мне, что отдельные блоки должны быть подогнаны друг к другу вплотную. — Иное дело цилиндры под быками, — читая свою лекцию, он все больше распалялся. — Цилиндры с диаметром до пяти метров, из листового проката. Под каждым быком таких было четыре. Да. В цилиндры запросто можно бы покидать много людей и забетонировать.

— Если так оно и было, — сказал я, — нельзя исключить, что они там до сих пор.

Место, где мостовая сужалась, наконец осталось позади, но машины передо мной продолжали еле ползти. На перекрестке возле больницы Преображения я пережил несколько страшных минут. Когда на светофоре зажегся зеленый свет, а мой «казак» не пожелал тронуться с места, я решил, что опять заклинило тормозной цилиндр. Я включил заднюю передачу и отпустил сцепление, в шасси заскрежетало, но, когда я с задней скорости перешел на первую, «нива» как ни в чем не бывало покатила вперед. Уффф.

Без четверти двенадцать я был уже в районе Виленской площади и миновал памятник Братства по оружию, прозванный в народе памятником Четырех спящих братьев. Монумент установили в тысяча девятьсот сорок пятом году в честь воинов победоносной Красной армии; по неизвестной причине головы четырех окаменелых солдат были низко опущены. Я посмотрел вверх, на могучего красноармейца в шинели, который, широко размахнувшись, собирался кинуть из-за спины тяжелую ручную гранату. Если бы он ее бросил, граната прямиком угодила бы в стоящую неподалеку церковь Св. Марии Магдалины и вдребезги разнесла один из ее позолоченных византийских куполов.

Я свернул в Тарговую. Движение на улице было небольшое. Притормозить пришлось только один раз, на углу Кемпной, где два мужика вытаскивали из фургона-холодильника, перегородившего мостовую, контейнер с мясными тушами. Я вспомнил сон, приснившийся мне сегодня ночью, и подумал, что его толкование могло бы войти в книгу, которую я все еще не написал. Это бессчетное множество человеческих языков, вырванных у живых или мертвых… Языков, которые, ни на секунду не замирая, корчились в судорожных пароксизмах, будто все безжалостно изувеченное человечество, весь мир — наш мир — взывал о помощи?.. о чем-то вопрошал?.. проклинал?.. молился?.. просил о милосердии?

Что хотела мне сказать мать за несколько дней до смерти? Я знал, что она звонила мне из больницы — именно тогда, когда я к ней ехал.

— Ты прослушал мое сообщение? — спросила она. — Я записала на автоответчик.

— Я не мог прослушать, я уже вышел из дома.

— Тогда не слушай. Не хочу, чтобы ты это услышал.

— Почему, мама?

— Потому что я очень тебя прошу. Обещаешь?

Я пообещал. Когда я вернулся домой, на телефоне мигал красный огонек автоответчика. Я не стал слушать сообщение. Перемотал пленку, вынул из аппарата кассету, положил ее в конверт и спрятал в письменный стол.

Одиннадцать пятьдесят девять.

Я припарковал машину и бегом бросился к отцу.

На третьем этаже из-за дверей квартиры, в которой глухая как пень старушка с утра включала радио на полную громкость, я услышал сигнал времени.

Двенадцать.