Сказки для парочек - Стелла Даффи

Беспокойство становится повсеместным. Никто из игроков не спит крепким сном.

Главная проблема Джоша заключалась в том, что, хлопнув дверью идеального дома, который он делил с Мартином, он теперь толком не знает, куда податься. Разумеется, у него куча друзей. И сотни знакомых. Но, если он обратится за кровом к друзьям, то волей-неволей придется рассказать правду о случившемся. Или, по меньшей мере, изложить версию, рисующую его в выгодном свете. Но Джош не знает никого, кому бы он осмелился поведать даже такую, кастрированную, правду. Одно дело — изменять, рвать прежние связи и даже открыто признаваться в неверности. И совсем другое — подвергать опасности редкий и прекрасный союз, столь ценимый окружающими. Вряд ли Джош нашел бы приветливый отклик у друзей, расскажи он им, как обошелся с Мартином — все равно что признаться в покупке меховой шубы. И даже хуже: шубу можно представить как случайный всплеск комедийного китча, генетически свойственного простым смертным. Но разрушение идеального союза никак не укладывается в китчевые рамки, и на опьянение наркотиком постмодернизма или алкоголем это тоже нельзя списать. И кроме того, Кушла была женщиной. Геям, бросающим давнего партнера ради юной девушки, как правило, не достается ни понимания, ни сочувствия. А гетеросексуала, в кои-то веки обновившего любовницу, приветствуют как героя. Вывернутый наизнанку мир — словно безвкусный особняк, полный несуразностей.

Но и это еще не все, на самом деле Джош не хочет расставаться с Мартином. Джош по-прежнему считает себя геем. Он и есть гей. Но когда он думает о Кушле, низ его живота сводит в невольной похотливой судороге. Джош вспоминает, как он целовал полные губы Кушлы, и одно лишь воспоминание о ласковом касании заводит его. Накануне встречи с Кушлой Джош не смеет дышать, а, сказав ей «привет», трепещет всеми молекулами в страхе, что она не ответит тем же. И когда она улыбается, смеется и, по всей видимости, радуется его обществу, на Джоша накатывает безумная радость. Он влюблен, и горячечное сексуальное томление выталкивает вон любую мало-мальски здравую мысль. Он помнит, что испытывал нечто похожее с Мартином. Помнит, как первый взгляд, брошенный на Мартина у кого-то в гостях, обернулся блаженной ночью потенциальной страсти. Как он провел целый вечер, рассеянно прислушиваясь к разговорам, омывавшим его, и тщился уловить запах обещанного. В тот вечер он следовал за хозяином дома из комнаты в комнату, многословно восхищаясь каждой вещью, купленной в «Хилз» или «Хабитат», и каждый раз надеясь, что в следующей комнате окажется Мартин. Джош помнит, каково это — испытывать подобные чувства к Мартину: сладкая пытка сексуальным томлением, постоянное напряжение, когда канун новых отношений поглощает без остатка, пожирает целиком. Джош знает, что томление, как и у всех долгоиграющих пар, сменилось прочной любовью, стойким желанием, совместными планами на будущее и стабильностью — они знают, чего друг от друга ждать. Открывать больше нечего. Мартин не сделал ничего плохого, он просто слишком долго любил Джоша. И ему нечего противопоставить шоку от прикосновения к новой коже.

От размышлений о желании Джош переходит к собственно сексу. Он не понимает, как так вышло, что он спит с женщиной. У Джоша и в мыслях не было, что ему захочется женщины. Он не раз обсуждал это с Мартином. Тот, испытывая себя, попробовал один раз, и этого раза ему вполне хватило, чтобы кое-что себе уяснить. Мартин проявил искреннюю озабоченность: возможно, Джошу кажется, что он что-то упускает. Мартин проявил редкое великодушие: однажды, в начале их близости, он, перегнувшись через ресторанный столик на двоих, одной рукой обнимал Джоша, а другой широким жестом предоставлял ему свободу действий:

— Знаешь, я бы понял, если бы ты захотел. Ну, попробовать.

— Я не захочу.

— Понимаю, ты уверен, что ты — гей…

Джош улыбнулся и поцеловал руку любовника:

— Я тебя убедил?

— Да, но что если…

Вопрос норовил повиснуть в воздухе, но Джош ухватил его и ловким броском вернул Мартину:

— Если я встречу хорошую девушку? Если меня вдруг потянет на других? Если тебя мне станет не достаточно?

— Да.

— Тогда, — объявил Джош с самоуверенностью невежды, — я скажу тебе правду. Но не думаю, что я обязан трахнуть какую-нибудь бедную девушку прямо сейчас, чтобы ты перестал тревожиться о нашем отдаленном будущем. Современному постфеминистскому гею вряд ли подобает так себя вести.

Мартину пришлось согласиться. А что еще ему оставалось? Возражения отбросили бы его в лагерь свиней-сексистов, а Мартин не был ни твердолобым гетеросексуалом, ни старым педиком, ненавидящим женщин. Ведь они с Джошем намеревались прожить жизнь в окрашенной левизной и радушием терпимости к любому меньшинству или большинству. Их уголок в Ислингтоне должен всегда оставаться либеральным.

Джош прокручивал в голове образ Мартина, когда тот предлагал ему шанс исследовать неведомое, прокручивал по меньшей мере минуты две, пока чувство вины не доконало его и он не вернулся к своей любимой фантазии — он и Кушла. Они с Кушлой любят другу друга, они с Кушлой спят вместе, Джош и Кушла всегда неразлучны. И всегда Джош возвращается домой к Мартину. Он хочет всего и сразу. Он не представляет будущего без Мартина и настоящего без Кушлы. Джошу, известному своей проницательностью, вдруг стало катастрофически не хватать воображения.

Джош уходит из дома без Мартина. Крепко ухватившись за собранную заранее сумку и собственную правоту, он влетает в такси. Ночь прибавила воздуху сырости. Такси отвозит Джоша в дешевую гостиницу в районе вокзала Виктория. Не в загородный дом, где он мог бы укрыться, и даже не в Париж на пару дней и ночей, где он искал бы утешения у призраков, при жизни несовместимых, а теперь соседствующих на кладбище Пер-Лашез. Джош довольствуется тремя ночами и двумя днями на третьем этаже двухзвездного отеля — частично пауза, частично покаяние. Он спит целыми днями и не может проглотить сочащийся кулинарным жиром завтрак. В его снах тесно от любви. К обоим.

Утром в четверг Джош объявляется у Суниты. В девять утра он звонит в дверь, и похмельная Сунита ковыляет вниз по лестнице в клетчатой атласной пижаме и в надежде на хорошенького почтальона с посылкой в руках — ничто иное не смягчит ее утреннюю мрачность. Она уже готова обругать Джоша, когда замечает дорожную сумку. Непривычный вид Джоша, одинокого и потерянного, смахивает последние крохи сна с ее век и внушает дикую надежду:

— В раю проблемы? Ну входи, родной, входи.