Сестра моего сердца - Читра Дивакаруни

Всякий раз, когда я раньше бывала в храме Кали, в нем царила какофония: крики священников, проталкивающихся сквозь толпу людей, бестолково бродящих, как стадо овец; гомон торговцев, расхваливающих свой товар; плач потерявшихся детей; голоса нищих и калек, просящих милостыню; блеяние коз, которых привели в храм для жертвоприношения. А сейчас, на рассвете, в храме было пугающе тихо и безлюдно, не считая людей, моющих ступени храма, и первых цветочных торговцев, раскладывающих гирлянды из ярко-оранжевых бархатцев и белого, как свежесваренный рис, жасмина. Я купила гирлянду из цветов гибискуса, красных, как синдур, что носят замужние женщины, и вошла в храм.

Внутри священного каменного здания, ставшего домом для богини, был полумрак от благовоний и священных тайн. Через несколько часов храм будет набит битком так, что будет трудно продохнуть, но сейчас там было тихо. Жрец позволил мне встать перед мерцающей загадочным светом черной статуей.

С самого раннего утра я повторяла молитвы и просьбы к богине, но теперь, стоя перед ней и глядя в ее огромные глаза, обрамленные золотом и багрянцем, не могла ничего вспомнить. Мне казалось, что богиня не очень довольна мной, потому что знает — мой приход к ней был всего лишь предлогом для встречи совсем иного рода. Но, в конце концов, она сама знала, что такое любовь. В Пуранах[47]сказано, что Кали сбежала из дома наперекор воле родителей, чтобы последовать за богом Шивой, своим возлюбленным. Поэтому я надеялась, что богиня простит меня. Когда я коснулась лбом серебряного пьедестала у ее стоп, прохладного и пахнущего сандаловой пастой, на душе у меня стало спокойно.

Поднявшись, я сразу же заметила Ашока, который стоял там, где мы условились — рядом с алтарем Шивы, в самом дальнем углу храма. Мы в первый раз виделись наедине, и я ужасно смутилась, когда он взял меня за руку и повел в альков. У нас было очень мало времени: Сингх-джи, ждавший нас снаружи, сказал, что мы должны вернуться домой через час. Так что свой стыд мне нужно было оставить для первой брачной ночи.

— С тобой все хорошо? — спросил меня Ашок, приблизившись почти вплотную. — Родственники жениха уже познакомились с тобой?

Я молча кивнула. Его хмурое лицо показалось мне старше, чем раньше, словно решение жениться сделало его взрослее. Между бровями Ашока появилась морщинка, которую мне хотелось разгладить. Мне хотелось поцеловать его. И смеяться и плакать одновременно. Наконец, я сказала:

— Свадьба назначена через месяц, считая с этого дня.

Ашок напряженно думал, загибая пальцы, а потом сказал:

— Твоя мать отклонила мое предложение и теперь, когда нашелся более подходящий кандидат в мужья, нет никакой надежды, что она согласится на нашу свадьбу. Нам надо бежать.

Мое сердце замерло от ужаса. Бежать. Меня пугала необратимость, звучащая в этом слове, словно за мной навсегда захлопывалась дверь. Моя семья отречется от меня, и я никогда больше не войду в старый мраморный особняк, который был моим домом, не увижу мам, не почувствую спокойствия и тепла, разливающегося внутри, когда обнимаю мою милую Анджу. Смогу ли я решиться на такой шаг, пусть даже ради Ашока?

— Нам нужно бежать через две недели, когда тебе исполнится восемнадцать. Тогда твоя мать не сможет заставить тебя вернуться или признать наш брак недействительным.

— Откуда ты узнал про мой день рождения? — изумилась я.

Ашок с загадочным видом ответил:

— Ну, у меня есть свои способы.

Но он уже не мог ничего от меня скрывать и, улыбнувшись, пояснил: