Никола Тесла. Портрет среди масок - Владимир Пиштало

Солнце с трудом пробивалось сквозь мокрое развешанное белье. Парижанин наморщил нос:

— Здесь воняет мочой!

Нащупав в темном подъезде ступени, новый жилец вошел в свою комнату без окна, пропахшую табачным дымом. Запершись в ней, он стал похож на библейского проповедника. Его мучило подозрение, что мудрец ничуть не лучше дурака, а человек — скотины. Стены из гипса и опилок не скрывали ни звуков, ни тайны чужих супружеств. Всюду храпела, харкала и кашляла нищета.

— Как здесь все быстро происходит! — повторял Тесла.

Он никогда не любил деньги, но теперь постоянно думал о них.

Завтрак четыре цента. Столько же на обед. А завтра? О завтрашнем дне он позаботится завтра.

С первыми осенними дождями он нанял за десять центов кровать без ширмы. Спать на полу стоило пять центов. Небритые щеки цеплялись за простыню. Хуже были только так называемые ночлежки в подвалах полицейских участков. Как только новоиспеченный бездомный входил в ночлежку, вражина-смрад хватал его за горло, а снаружи поджидал демон-мороз. Бывший будапештский декадент грелся в вонючей тесноте среди братьев-человеков. Натянув на голову одеяло, он забывался и засыпал в ожидании рассвета, когда можно будет выйти на улицу.

В одно туманное утро, когда стоптанные ботинки Теслы скользили по заснеженной Малберри-стрит, перед ним возникло знакомое лицо: Стеван Простран! Глаза Стевана были зеленые, как у козы. Нос, правда, несколько уменьшился, утонув в пухлых щеках, — молодой человек, работавший в пекарне у немца, переедал.

— Как ты?

— Хорошо! — обрадовался Стеван и с воодушевлением поведал: — Бачич и Цвркотич уехали в Питсбург, а я вот остался в Нью-Йорке. А как ты?

Голос Теслы возвысился до птичьего щебета — наивысшей границы рыданий, — и он выдохнул:

— Хорошо!

Земляк, не раздумывая, положил ему руку на плечо и произнес слова, которые запоминаются на всю жизнь:

— Пошли ко мне! Если есть местечко для одного, то и на двоих хватит.

Стеван отвел Теслу в свою комнату.

Комната была мрачной, как сердце дурака.

Единственным ее достоинством было то, что Тесле в ней ни разу не приснился Данила.

Стеван, бледнее вампира, ночью просеивал муку. Днем он одевался «по-американски». По воскресеньям гребень свистел в его волосах, как ветер в густой траве. Надев шляпу набекрень, он постукивал тросточкой по плитам тротуара. После обеда отправлялся в театр «Бауэри». На сцене двое актеров с пиратскими бородами пытались заколоть друг друга копьями. Героиня на коленях кричала:

— Нет!

Разъяренный Стеван Простран вместе с прочей публикой костил отрицательного героя на уверенном английском, иногда переходя на сербский:

— Не трожь девку! Мать твою… Сука!

Театр снабжал его картинками, которые продолжали жить под его веками. Его опьяняла головокружительная громада Нью-Йорка. Едва подкопив немного денег, он мчался покупать новую шляпу.

— Как ты думаешь, может, вставить золотой зуб? — спрашивал он Теслу.

Тесла с самурайской серьезностью отрезал:

— Ни в коем случае!

Той осенью, которую в дальнейшем Тесла отказывался вспоминать, он делил кровать с Пространом: пекарь спал в ней днем, а Тесла — ночью.

Невозможно определить, в какой именно момент его изумление переросло в отчаяние.

По воскресеньям наш терпеливый герой, следуя моде своего времени, пытался «излечить себя чтением». Он уходил в библиотеку, брал журнал «Америкэн сайентист» и уносил его в вонючий тенамент. В журнале социолог У. Г. Самнер объяснил ему: «Совершенно несущественно, что в обществе есть экстремальная разница между богатыми и бедными…»

«Спасибо тебе, Самнер, — шептал Тесла, гася в душной комнате керосиновую лампу. — Да благословит Бог твою милосердную душу».