Кабирия с Обводного канала - Марина Палей

Да, что и говорить, видывала я с Хенком буколические цветочки. Вышитая гладью пастораль до сих пор украшает, скажем так, гостиную моей памяти. А неизбежные ягодки, причем ядовитые (Хенк тоже основательно сел на мель), начали проявлять себя в том, что мы постепенно скатывались в простую и грубую бедность.

Я помню, например, как взялась резать цветную капусту. Сначала я не хотела за это браться, но решилась – и вот – на кухне запахло кроликами... летом... дошкольным детством... Стало невероятно уютно. Но для Хенка – капуста «омерзительно завоняла»... Он презирал домашнюю готовку.... Можно подумать, что именно я-то и была от нее в восторге! Для Робера я никогда в жизни не стала б возиться на кухне... Да он бы не допустил!

Иногда мне удавалось притащить жареные куриные ножки или же крылышки. Не будем вдаваться в подробности, откуда – и каким именно образом. Хенк поглощал ножки-крылышки молча, сосредоточенно, хотя иногда в его исподлобных взглядах, направленных на меня, проскальзывало то отчужденно-боязливое, немного брезгливое почтение, с которым люди, считающие себя нормальными, смотрят на умалишенных. Это было то самое выражение, которое он всегда пытался скрыть, дабы не отвадить меня от моей способности добывать жареные куриные конечности, имея в кармане несколько центов, – или вовсе без оных. Сам же Хенк приносил обычно то, что оставалось на ближнем рынке, – дармовые чуть подгнившие овощи и почти совсем хорошие дармовые фрукты. И когда я, надкусывая уже тронутые тлением дары Персефоны, вежливо восклицала: вкусно! – он, словно бы забывая, что вовсе не покупал всей этой благодатной флоры, – хмуро бросал мне: но не забывай, что это дорого!

В мою питерскую бытность у меня было полно знакомых художников. И не только потому, что я иногда подрабатывала натурщицей, но как-то так само собой получалось. Так оно «сложилось исторически», что в питерских ландшафтах никого, кроме художников, вокруг меня не водилось. Это были люди в основном тяжелопьющие и тяжелонищие. Но, несмотря на это (а может быть, именно поэтому), они принадлежали к такому подвиду креативных гениев – абсолютно доминантному на той территории – любой представитель которого, не считавший зазорным совершать возлияния на трудовые гроши пылких натурщиц, скорей отрезал бы себе ухо (язык, нос, etc.), чем осквернил уста фразочкой «это дорого».

Хенк был художником другого, совсем не ведомого мне подвида. Когда я пила сок или вино, купленные мной на неизвестно как заработанные («таинственные») мои центы – или соки-вина, попросту мной же украденные, – он не мог сдержаться, чтоб не воскликнуть: но не забывай, что это сок, а не вода!!