Год потопа - Маргарет Этвуд

Вот что рассказывала Люцерна. Она и Зеб встретились в парке салона красоты «НоваТы» — Тоби там бывала? А, ну ладно. В общем, это фантастическое место — лучше не придумаешь, чтобы расслабиться и привести себя в порядок. Салон тогда только открылся, и на территории еще шли работы. Фонтаны, газоны, сады, кустарники. Люмирозы. Правда, люмирозы такие потрясающие? Тоби их никогда не видела? А, ну что ж, может, когда-нибудь еще…

Люцерна обожала вставать на рассвете, она тогда была ранней пташкой, и любоваться восходом; это потому, что она всегда была так чувствительна к цвету и свету и в своих домах — ну в тех, которые она сама оформляла, — всегда уделяла очень-очень много внимания эстетике. Она всегда старалась сделать хотя бы одну комнату в рассветной гамме — рассветную комнату, так она про себя это называла.

И еще она тогда ужасно страдала. Правда, ужасно, ужасно страдала, ведь ее муж был холоден как могила, и они больше не занимались любовью, потому что он с головой ушел в работу. А она же такая чувственная, всегда была такая чувственная, и ее чувственная натура просто чахла. А это ужасно вредно для здоровья, особенно для иммунной системы. Она сама об этом читала!

Вот она и бродила на рассвете в розовом кимоно, со слезами на глазах, и обдумывала, как бы развестись со здравайзеровским мужем или хотя бы разъехаться с ним, хотя и понимала, что для Рен это не лучший вариант, Рен тогда была еще совсем маленькая и любила отца, хоть он и ей тоже не уделял внимания. И вдруг рядом оказался Зеб, в лучах восходящего солнца, как… как видение, один-одинешенек, он сажал люмирозы. Это такие розы, которые светятся в темноте, и у них такой божественный запах… Тоби не знает, как пахнут люмирозы? Да, Люцерна ничего другого и не ожидала, ведь вертоградари смертельные враги всего нового… в общем, розы были очень красивые.

Так что она увидела в рассветных лучах коленопреклоненного мужчину, держащего в руках букет словно из живых углей.

Тоби подумала: ну конечно, какая страдающая женщина устоит перед мужчиной, у которого в одной руке лопата, а в другой пылающий розовый куст, а в глазах умеренно сумасшедший блеск, который можно принять за любовь? Зеба тоже можно понять: привлекательная женщина в розовом кимоно… не очень плотно запахнутом розовом кимоно… на лужайке, в жемчужных лучах рассвета, да еще и плачущая. Потому что Люцерна была привлекательной. Даже когда ныла, а в другом состоянии Тоби ее почти и не видала.

Люцерна перепорхнула через газон, ощущая голыми ногами холодную мокрую траву, ощущая, как скользит материя кимоно по голым бедрам, как сильно натянут пояс кимоно и как просторно в нем ключицам. Кимоно развевалось на ветру, как волны. Она остановилась перед Зебом, который следил за ее приближением, словно он моряк, сброшенный за борт по ошибке, а она — либо русалка, либо акула. (Эти образы возникали в голове у самой Тоби: Люцерна же говорила, что ее влекла Судьба.) Они оба так остро осознавали, говорила она Тоби; она всегда остро осознавала осознание других людей, как кошка, или… у нее такой дар, а может быть, проклятие… и поэтому она знала. Поэтому она сердцем чуяла, что чувствует Зеб, глядя на нее. Чувства совершенно поглотили их!

Это невозможно объяснить словами, заявляла она, как будто с самой Тоби никогда не могло произойти ничего подобного.

В общем, так они стояли, хотя уже предвидели, что сейчас случится — неминуемо должно случиться. Страх и похоть толкнули их к друг другу и в то же время разделили их.

Правда, Люцерна не называла это похотью. Она говорила «влечение».

В этот момент перед мысленным взором Тоби обычно возникал набор для соли и перца, когда-то стоявший на обеденном столе в доме ее родителей: фарфоровые курочка и петушок. В курочке была соль, а в петушке — перец. Солонка-Люцерна встала перед Зебом-перечницей, улыбаясь и глядя на него снизу вверх, и задала ему простой вопрос — сколько тут всего розовых кустов, или что-то такое, она сама не помнила, так ее заворожили Зебовы… Тут Тоби решительно отключалась, потому что не хотела слушать про бицепсы, трицепсы и прочие Зебовы мускулистые прелести. Разве она сама равнодушна к ним? Ничего подобного. Значит, она ревнует, когда слышит эту историю? Да. Мы должны всегда помнить о собственных животных наклонностях, говорил Адам Первый.

И тогда, говорила Люцерна, возвращая Тоби обратно в сюжет, — и тогда произошла странная вещь: она узнала Зеба.

— Я вас раньше видела, — сказала она. — Вы ведь работали в «Здравайзере»? Но вы тогда не были садовником! Вы…

— Ошибка, — сказал Зеб. И вдруг поцеловал ее.

Этот поцелуй пронзил ее, как нож, и она упала к Зебу в объятия, как… как дохлая рыба… нет, как нижняя юбка… нет, как мокрая туалетная бумага! И тут он подхватил ее на руки, и уложил на траву, прямо тут же, где кто угодно мог увидеть, и развязал ей кимоно, и ободрал лепестки со своих роз, и рассыпал по ее телу, а потом они… Это было как столкновение на большой скорости, рассказывала Люцерна, и тогда она подумала: «Как я это переживу? Я умру прямо тут, прямо сейчас!» И она точно знала, что он чувствует то же самое.