Любимая игра - Леонард Коэн

– Кранц, пошли отсюда. Эти здания начинают заявлять на меня права.

– Я знаю, что ты хочешь сказать, Бривман.

Когда они возвращались на Стэнли, Бривман уже не чувствовал себя в кино. Ему хотелось одного – повернуться к Кранцу и пожелать ему удачи, всей удачи, что только может быть в мире. Что еще можно человеку сказать?

Перед гостиницами уже толпились такси. В полуквартале вниз можно заказать виски в кофейных чашках в баре, что прикидывается клубом игроков в бридж. Они поглядели, как таксист разворачивается на улице с односторонним движением: союзники полиции. Они знали всех хозяек пансионов, всех владельцев магазинов и всех официанток. Они были гражданами центра. И Кранц теперь отрывался от земли, словно большая птица.

– Знаешь, Бривман, ты же не страдающий служитель Монреаля.

– Я безусловно он. Разве не видишь – я распят на клене на вершине Мон-Рояля? Чудеса только начинаются. У меня как раз хватит дыхания сказать им: «Я вас предупреждал, жестокие подонки».

– Бривман, ты зануда.

И скоро их разговор прервется. Они молча стояли на балконе, глядя, как раскочегаривается ночная жизнь.

– Кранц, я имею какое-то отношение к твоему отъезду?

– Некоторое.

– Прости.

– Пора перестать переводить друг другу мир.

– Да… да.

Такие привычные здания, такие знакомые улицы. Даже Гаутама рыдал, потеряв друга. Завтра все будет по-другому. Эта мысль была почти нестерпима. Кранца не будет. Будто в сердце города выпустили на свободу бульдозер. Они не те люди, чтобы писать друг другу письма.

Кранц посмотрел на него долгим взглядом.

– Угум, – сказал он, словно старый фермер в кресле-качалке.

– Угум, – согласился ни с чем Бривман.

– Уже почти пора, – сказал Кранц.

– Спокойной ночи, Кранц.

– Спокойной ночи, старина Бривман.

Он улыбнулся и пожал другу руку.

– Спокойной ночи, старина Кранц. – Они соединили четыре руки, а потом разошлись по своим комнатам.

17

Монреаль как безумный раскупал пластинки Лидбелли[65]и «Уиверз»[66], в норковых шубах все неслись в Гезу-холл, чтобы послушать, как Пит Сигер[67]поет социалистические песни. Бривман оказался на вечеринке, поскольку считался фолксингером и был знаменит в узких кругах. По телефону хозяйка коварно предложила принести гитару, но он не принес. Он не касался гитары несколько месяцев.

– Ларри! Как я рада тебя видеть; сколько лет уже!

– Ты прекрасно выглядишь, Лайза.

Первым же оценивающим взглядом он заявил на нее права – из-за улицы, на которой они жили, из-за того, что знал, как она бела, из-за того, что ее ускользающее тело красной бечевкой связано к его телом. Она опустила глаза.

– Спасибо, Ларри. А ты стал знаменитым.

– Вряд ли знаменитым, но слово хорошее.

– Мы на прошлой неделе видели по телевизору твое интервью.

– В этой стране у писателей берут интервью на телевидении только с одной целью: чтобы остальная страна могла вдоволь посмеяться.

– Все считают, ты говорил очень умно.

– Все – злобные сплетники.

Он принес ей выпить, и они разговорились. Она рассказала о своих детях, двух мальчиках, и они рассказали друг другу о семьях. Ее муж в командировке. Они с ее отцом по всей стране открывают боулинги. Узнав, что она в одиночестве, Бривман начал фантазировать. Разумеется, она одна, разумеется, он должен был встретить ее именно в этот вечер, ее пригнали к нему.

– Лайза, теперь у тебя есть дети – ты когда-нибудь думаешь о своем собственном детстве?

– Я всегда себе обещала, что когда вырасту, все буду помнить точно, и детей буду воспитывать с этих позиций.

– И как?

– Это очень трудно. Ты не поверишь, как многое забывается и как мало времени, чтобы вспомнить. Обычно действуешь не раздумывая и надеешься, что принял лучшее решение.

– Ты помнишь Берту? – Это был первый вопрос, который он собирался задать.

– Да, но разве она не…

– А меня помнишь?

– Конечно.

– Какой я был?

– Я боюсь, ты обидишься, если я скажу, что ты был, как любой другой десятилетний мальчишка. Не знаю, Ларри. Ты был хороший.

– Помнишь Солдата и Шлюху?

– Что?

– Помнишь мои зеленые шорты?

– Это уже глупо…

– Я хочу, чтобы ты все вспомнила.

– Зачем? Если б мы помнили все, мы бы ничего не смогли делать.

– Если ты помнишь то, что помню я, ты окажешься со мной в постели немедленно, – слепо сказал он.

Лайза была добра, мудра или внимательна достаточно, чтобы не превращать сказанное им в шутку.

– Нет, не окажусь. Даже если бы хотела, нет. Я слишком эгоистична, напугана, слишком ханжа или кто там, чтобы рисковать тем, что имею. Я хочу все это сохранить.

– И я тоже. Я не хочу забыть никого, с кем когда-либо был связан.

– И не нужно. Особенно меня. Я рада, что сегодня тебя встретила. Тебе надо бы прийти и познакомиться с Карлом и детьми. Карл много читает, я уверена, тебе будет приятно с ним побеседовать.

– Последнее, что я намерен делать – это говорить о книгах с кем угодно, даже с Карлом. Я хочу с тобой переспать. Очень просто.

Его безрассудство заставляло его быстро притянуть ее к себе и обезоружить, но ему лишь удалось превратить разговор в светскую беседу.

– Для меня не просто. Я не пытаюсь быть забавной. Почему ты хочешь со мной переспать?

– Потому что когда-то мы держались за руки.

– И это – причина?

– Людям везет: они могут быть связаны каким угодно образом, даже через стол, стоящий между ними.