Можно и нельзя - Виктория Токарева

Вика провела гостя на кухню. Положила ему на тарелку кусок копченой курицы.

Хмельницкий ел красиво, не жадно. Артистично обсасывал косточки.

— Ты вообще-то кто? — спросила Вика.

— Бомж Хмельницкий.

— А почему ты так живешь?

— Мне так нравится. Я никому — и мне никто.

— Ну почему же? — возразила Вика. — Я тебе курицу. А ты мне — что?

— Очищение души. Когда человек делает добро, он чистит душу.

— А-а… — сказала Вика.

Хмельницкий доел курицу. Допил вино из бутылки.

— Ты меня спасла, — серьезно сказал он.

— А ты меня.

Помолчали.

— Может, я у тебя спать лягу? Я же чистый…

Вика подняла два пальца. Сказала:

— Чтобы я тебя не видела и не слышала. Понял?

— Еще бы… — легко согласился бомж Хмельницкий. Ему такие условия были не в новинку.

Хмельницкий ушел. После него остался запах стирального порошка.

Вика выплеснула серное вино в раковину. Передумала помирать. На свете счастья нет, но есть покой и воля. Пушкин оказался прав даже через сто пятьдесят лет. На то и гений…

Дед дышал без треска, просто сосал из пространства воздух. Тоже хотел жить, старое дитя…

На птицеферме пропали селекционные яйца, девяносто штук. Результат годового труда всей лаборатории во главе с профессором Бибиревым. В буквальном смысле — золотые яйца. Ущерб составлял пятнадцать тысяч долларов.

Подозрение сначала пало на бомжа Хмельницкого. Но потом выяснилось, что виноват электрик Андрей. Он довольно легко сознался в краже. Он не знал, что яйца особенные. Андрею понравилось, что яйца крупные, смуглые, красивые, и он отнес их в семью.

Завели судебное дело, но было ясно, что дело это гиблое. Откуда пьющий электрик возьмет пятнадцать тысяч долларов? Электрика уволили для начала, но потом взяли обратно, потому что у Андрея — золотые руки. А это не меньше, чем золотые яйца.

Вика получила строгий выговор за то, что прикармливала бомжа Хмельницкого. Ее лишили премии и тринадцатой зарплаты.

Директор Доценко собрал собрание и долго говорил строгим голосом. Пафос его речи заключался в том, что воровать нехорошо.

Птичницы слушали и думали о том, что у директора большой коттедж и дочка учится в Испании. И он вполне мог бы внести за Андрея недостающую сумму.

Приехала милиция, непонятно зачем. Скорее всего для острастки.

Вика узнала капитана Рогожкина. А капитан узнал Вику.

— Ты зачем его пускала? — спросил капитан, имея в виду Хмельницкого.

— Мы собак кормим. А это все же человек.

— Эх, Поросенкова… Все у тебя не как у всех.

— Меня посадят? — испугалась Вика.

— За что?

— Ну, не знаю…

— Ты добрая… За это не сажают. А надо бы…

Директор Доценко сидел в кабинете, принимал телефонные звонки из Астрахани и Краснодара. Все заказывали фирменных селекционных цыплят, но никто не хотел платить деньгами. Астрахань предлагала рыбу, Краснодар — вино. Однако зарплату платить было нечем. Придется выдавать птичницам рыбу и вино. Закуска и выпивка. Этого мало, но все же лучше, чем ничего. Страна пребывала в экономическом упадке. Приходилось выкручиваться и изворачиваться.

Доценко — русский человек, не немец какой-нибудь. Он виртуозно выкручивался и изворачивался. В данную минуту времени — орал в телефонную трубку, преодолевая голосом пространство и прижимистость партнера.

— Подкинь коньячный спирт! — орал Доценко. — Ну что такое марочный кагор? Церковный сироп…

Заглянула секретарша и сказала:

— Юрий Васильевич, к вам товарищ Владимир Петров.

— А кто это такой?

— С телевидения. Он сказал: пять минут. У него больше нет времени.

— У него нет времени, а у меня его навалом…

Директор не хотел никакой огласки. Но и ссориться с телевидением он тоже не хотел.

— Зови, — разрешил директор.

Вошел Владимир Петров. На нем было длинное пальто с длинным шарфом. Длинные волосы вдоль лица. От него пахло нездешней жизнью.

«Сейчас спросит про коттедж», — подумал директор. Но Владимир спросил:

— Простите, у вас работает Виктория Поросенкова?

— А что? — насторожился директор.

— Ничего. Просто мне надо с ней поговорить.

— Зоя! — гаркнул директор.

Вошла секретарша с официальным лицом.

— Проводи товарища в наш роддом.

* * *

Вика стояла в белом халате и белой шапочке. Смачивала яйца водой — так надо было по технологии. В электронесушках создавались условия, близкие к естественным.

Вика стояла и думала о Владимире, и в этот момент он вошел в белом халате и белой шапочке. Вике показалось, что она сошла с ума по-настоящему. Начались зрительные галлюцинации. Но галлюцинация подошла и поздоровалась голосом Владимира Петрова. Потом спросила:

— Сколько вы здесь получаете?

Вопрос был не американский. В Америке неприлично задавать такие вопросы. Однако мы не в Америке, а на куриной фабрике.

— Нисколько, — ответила Вика.

— Это как? — не понял Владимир.

— Нам шесть месяцев не платили. Обещают заплатить.

— А как же вы живете?

— Нам выдают кур. Яйца. Растительное масло по бартеру.

— И это все?

— А у других еще хуже. На мебельной фабрике фанерой расплачиваются. А куда ее, фанеру?

Помолчали.

Было похоже, что Владимир спустился со своих высот на землю. Их телевизионный канал принадлежал частному лицу. Это лицо было хоть и неприятное, но не бедное. Расплачивалось твердой валютой.

— Да… — проговорил Владимир. — У меня к вам предложение.

Вика напряглась.

— Я ищу человека для моей дочери.

— Няньку? — догадалась Вика.

— Человека, — уточнил Владимир. — Нянек сколько угодно. Я буду платить вам пятьсот долларов. Пятнадцать тысяч рублей.

— В год? — не поняла Вика.

— В месяц.

— А почему так много?

— Это не много. Дело в том, что моя дочь Лиза больна. У нее тяжелое психическое заболевание.

До Вики дошел смысл слов «в каждой избушке свои погремушки». В доме — трагедия. Больной ребенок. У Владимира — тяжкий крест. Бедный Владимир… Бедная Лиза…

— А сколько ей лет? — спросила Вика.