Семь писем о лете - Дмитрий Вересов

Она выразительно замолчала, словно предлагая мне закончить фразу.

– Цветы?

– Еще раз подумай.

– Конфеты? Игрушки?

– А точнее?

– Неужели медведей?

– Вот-вот. Огромных, серых, плюшевых. Примите, говорят, символ столицы нашей великой Германии, славного древнего города Берлина! В зале хохот, а мы стоим, как три дуры… Тут срочно объявляют следующий номер, нас уводят в столовую, чаем отпаивают и отправляют домой. А медведей этих фашистских нам сначала велели взять с собой, подарок все-таки, а потом все же разрешили оставить в школе, и мы их больше не видели… А фотографии с того концерта у меня сохранились. И еще кое-что, тебе любопытно будет. Может, зайдешь, как отснимемся? Тут недалеко.

– Да неудобно как-то, Лариса Петровна…

– Ай, – отмахнулась она. – Какое может быть «неудобно» в нашем-то возрасте? И зови меня, пожалуйста, Лялечкой, ты ж теперь тоже вроде как киношник.

После полудюжины дублей за праздничным столом пропало всякое желание остаться «доедать и допивать» остатки пиршества, я смыл грим, сдал костюмерше уродливый галстук и, подхватив у Лялечки прилично набитый пакет со съестными трофеями, с удовольствием вышел на вольный воздух.

Дождь давно перестал, ветер прогнал с неба надоедливые тучи, летнее солнышко уже слегка присушило землю, и было одно удовольствие этак не спеша прогуляться по зеленой тенистой улице, тихой благодаря отсутствию транспортных потоков.

– Почти пришли. – Лялечка показала на маячившую впереди точечную девятиэтажку, третью по счету.

– Хорошо тут у вас.

– Знаете, как наши дома в народе называют? «Приют еврейской бедноты». Потому что первые в городе кооперативы…

На поскрипывающем лифте поднялись на седьмой этаж, Лялечка достала ключи, открыла сначала один замок, потом другой, сердито ворча:

– Опять заперлась на все засовы, мымра… Проходи, обувь можешь не снимать. Пакет ставь на пол, я потом заберу.

Она пропустила меня в крохотную прихожую, вошла следом, захлопнув за собой дверь, и громко крикнула:

– Эй, старая, я гостинцев принесла! – Не услышав ответа, она быстро заглянула за одну дверь, вторую, третью. – Эй, ты где вообще? Отзовись!

Лялечка обернулась ко мне, сокрушенно вздохнула.

– Вот ведь, прости господи, кикимора! Сказано же – неделю дома высидеть! По больничке, видать, соскучилась!

– Может, во дворик вышла или там в магазин, – предположил я, понимая, что речь идет о пожилой родственнице или соседке.

– Знаем мы эти дворики-магазины! – Лялечка вытащила из сумочки мобильный телефон, нажала несколько кнопочек. – Илюша, ты?.. Да-да, уже дома… С тобой, значит? Вот ведь зараза, а? Будто у тебя дел других нет, как чужих старух по всему городу катать!.. Дай-ка ей трубочку, скажу пару ласковых… Не берет, говоришь, боится! Ну пусть боится, я ей устрою утро стрелецкой казни… Ладно, когда будете? Ах, уже едете? Ждем, ждем, сгораем, можно сказать, от нетерпения.

Скоро будут, – обратилась она ко мне. – Проходи, Андрюша, в гостиную, а я сейчас чайку…

– Да стоит ли? Может, я лучше пойду?

– Нет-нет, дождись их, так надо. Да и фотографии обещанные я тебе еще не показывала.

Квартирка представляла собой типовую «распашонку», да и обставлена небольшая гостиная была в ярко выраженной стилистике 70-х, времени молодых надежд: польский гарнитур «Сом», румынская стенка, даже плазменный телевизор, который должен был бы выбиваться из этого временного ряда, смотрелся здесь вполне органично благодаря кружевной салфеточке, заботливо прикрывавшей верхнюю плоскость.

Я остановился возле зеленого диванчика, на который указала мне хозяйка. Внимание мое привлекла висящая над ним фотография, увеличенная и вставленная в резную раму. По композиции это было «парадное» семейное фото, изготовленное в ателье до войны или сразу после. Худенькая, смущенно улыбающаяся чернявая женщина в кофточке с рюшами чинно придерживала под локоток мужчину в пиджаке и косоворотке, мужчина держал на руках толстощекого младенца в чепчике, а чуть впереди пары стояла девочка лет десяти при бантиках и косичках, наряженная в матросский костюмчик с плиссированной юбочкой.

Лялечка возилась на кухне, а я все вглядывался в фотографию, пытаясь понять, отчего лицо мужчины кажется мне таким знакомым. Где же я мог его видеть? Так-так, хозяйку Лялечку зовут Лариса Петровна Олейникова… «Ленфильм»… Ну конечно же!

– А вот и чай! – провозгласила Лялечка, вкатывая в комнату столик на колесиках, на стеклянной поверхности которого красовались изящные чашечки костяного фарфора, заварной чайничек, вазочки с вареньем, тарелочки с печеньем. – Надеюсь, против бергамотового ничего не имеешь?

– Не имею. Скажите, Лариса Петровна…

– Это я в жилконторе Лариса Петровна и в поликлинике, а дома – Лялечка! Усёк? – совсем в Аськином духе высказалась Лялечка.

– Усёк… Лялечка, скажите, это ваша семья? – Я показал на фотографию.

– Моя. Была, – мгновенно посерьезнев, ответила она. – Мама Карина, папа Петя, Нинусик, сестренка младшая. А эта, в косичках, – я…

– А папа Петя – он, простите, Петр Олейников? Тот самый?

– Тот, да не тот! Хотя его часто с артистом путали, на фабрике, где он бухгалтером служил, даже прозвище дали – Артист. А он и правда был артист, на гитаре играл, пел удивительно и романсы, и дворовые всякие… Веселый был… а потом объявили, что началась война. Он в полчаса собрался, поцеловал маму, нас с сестрой, отправился в военкомат и…

– И больше вы его не видели, – предположил я.

Лялечка подняла голову.

– Видела. Подарила судьба… Есть, Андрюша, на земле такое место – станция Кипяток…

* * *

Станция была большая. Пути, маслянисто поблескивая на солнце рельсами, отполированными тысячами тяжелых чугунных колес, тянулись к центру, укладывались параллельными рядами, кое-где перемежаясь серыми асфальтовыми платформами, снабженными ступеньками.

Пол вагона поскрипывал и покачивался, подаваясь то влево, то вправо, колеса постукивали на стыках, взвизгивали и свистели, вписываясь в частые пологие повороты и искривления бесконечных пересечений и стрелок. Лариса, одной рукой держась за край отодвинутой двери теплушки, а другой сжимая ручку огромного медного чайника, смотрела на приближавшиеся вагоны воинских эшелонов, плотно забившие всю огромную территорию железнодорожного узла. Мимо проплывали бесконечные теплушки с солдатами, платформы с зачехленной зеленым брезентом техникой, под которой угадывались очертания артиллерийских орудий, грузовиков, реже танков, иногда чего-то непонятного, потом снова теплушки, потом вдруг пассажирский пульмановский вагон на сверкающих рессорах и с белыми занавесочками на окнах, и снова пыльный брезент маскировки, и люди, люди, десятки, наверное, сотни тысяч людей, мужчин, молодых и пожилых, в новой, парадной, с иголочки, и выцветшей, поблекшей под солнцем и дождями полевой форме.