Хохочущие куклы - Татьяна Дагович

Мертвые, вернувшиеся в кровать. Их исчерпало полностью. Ни тени желания не сохранилось – всё выхлебали, все провода перегорели, все предохранители вылетели. Не осталось ни неисполненного, ни неиспробованного. Ни вожделения, ни нежности, ни любви.

«Это было ужасно», – ударилось в затылок Анастасии, когда она попыталась спрятаться от внезапного холода, натянув на себя липкое одеяло. Покрытый засосами и укусами, Константин поддержал ее – она потеряла равновесие. Глаза у него были похмельные, лицо красное. Он не был похож на себя. Рассудительным, интеллигентным – таким любила его жена. Где все это время была больница? Там же, в затылке.

Девочка вынырнула из темноты, где ее не было, во внезапный круг света. Без мысли – крошечное лицо, полускрытое тенью.

Мелким шагом передвигается по застывшему волнистыми буграми льду, потому что вчера среди мороза пошел дождь, и вода замерзла как попало. Вчера, когда ее еще не существовало. Трудновато идти по скользким волнам. Никто не держит под руку. Девочка не плачет: никого нет рядом, и она безмятежна. Проходит под фонарями. Переваливается с ноги на ногу, пыхтит. Она голая и босая, но пока что холод ее не касается. Приближаясь – по законам перспективы – увеличивается. Попадает в очередной круг под фонарем, смотрит вниз и видит, как во льду отражается голая рыба. На секунду становится ей стыдно, что идет такая голая и без туфель, приседает на корточки, чтобы прикрыть попу и писю. Смотрит вниз – на эту большую чешуйчатую рыбу в отражении, и строит гримасу, морщит нос, щурится. Елозит по льду пальцами, после прижимает их к цыплячьей груди. Проскальзывают ноги по льду, не липнут, шагает раскачиваясь. Все ближе к первому плану. Изменяется вся картина, выгибается перспектива, и спрашивается: почему же она такая голая в гололедицу?

Но, с другой стороны, определить перспективу картины практически невозможно, потому что в темноте церкви определить расстояние до чего-либо, хоть до ближней стены, можно только по скорости света от вздрагивающего огонька лампады или спички, которую кто-то несет вдалеке. Слабого, приближающегося огонька, на миг выхватывающего часть золотого иконостаса, вздох расписанного купола… и нет ничего, кроме бессильно вздрагивающего беспокойства, желтоватого огонька в бесконечности темноты, пространства. Далеко-далеко что-то скрывает огонек по временам. Его нет. Он показался. Нет. Опять видно. Пахнет горящим маслом.

Дует. Где-то из щели. Свист. Ветер скребет по льду. Сквозняк – из окна под дверь.

* * *

Только приняв душ, Константин захотел разбудить Настю. На утро оставались кое-какие анализы, а после обеда – зайти к Лужницкому. Продолжение пыток. Она пробормотала из-под одеяла, что никуда не пойдет.

– Нужно! – добродушно рассмеялся муж. Он был в замечательном расположении духа.

– Нет. Не нужно. Больше.

Пауза.

– Ты что имеешь в виду?

– То и имею. Пора нам домой. Пора линять из этого заведения. Я никому не верю здесь. Нет, спешить необязательно. Мы не бежим. Сегодня можно побыть. Я бы хотела еще раз зайти на завод.

Он не возражал. Возражений была тысяча, и приводил он их тысячу раз, когда жена начинала ерепениться, что случалось с ней часто. Но сейчас она слишком обыденно говорила. Не боролась с ним. Ни щелки сомнения, куда могли бы проникнуть доводы, чтобы разрушить изнутри всю систему ее уверенности.

Саницкие спустились к завтраку и, хотя спали не больше трех часов, выглядели, по словам Варвары Семеновны, замечательно. Анастасия раздраженно слушала, как муж пытается пригласить соседей по столу на прогулку. Слава богу, у Варвары Семеновны с утра были медицинские процедуры (Анастасия брезгливо скривилась). Студент отмалчивался. «Я уже большая, – подумала Настя, глядя на воспитательницу и вожатого. – Без них обойдусь».

Вышли вдвоем. Говорили мало, но в голове, как стоячая вода – неопределенные мысли. Идти далеко, не очень быстро – после вчерашнего ныл низ живота. Знакомая дорога вдоль балки. Крыши вдалеке. На этот раз заходили с другой стороны, через свалку, потому что обычная калитка оказалась заставлена длинными грузовиками. Птицы, жадные, озабоченные по-прежнему, делали свалку подвижной и схожей с живым организмом. Хватали клювами объедки, роняли, взлетали невысоко, кричали голосом грудного ребенка.

Стоял прозрачный синий день с голыми деревьями. Смрадный дым, поднимаясь от костров, мутил небо. Анастасия вытянула из кармана платок и прикрыла нос. Шла, не разбирая, куда ступает, но не спотыкалась, даже когда поскальзывалась на слизком.

Обыденно кивнула вахтерше, та ни о чем не спрашивала. Прошли через вертушку мимо стекла. На территории завода было пусто. Восхитительно после вони снаружи: пахло свежевымытым полом. Поднявшись по ступенькам наверх и пройдя через мостик над зияющей, наполненной остановившимися машинами пропастью, супруги оказались в бесформенном помещении, которое разделялось металлическими сетями на отсеки. Здесь обнаружились живые души – тихие рабочие в спецовках, шлифующие прозрачные шары с темными ядрами. Саницкие брели дальше. В тишине легкие шаги отдавались тройным эхом. Темная жидкость лилась из трубы в небольшой бассейн, он наполнялся, потом вода стекала через отверстие, оставляя пол бассейна голым. Повторялось пульсацией. Клубилась белая пыль, слабая на этот раз от бездействия. Прошли мимо запертых дверей в ресторан, мимо чистых кабинетов с пуленепробиваемыми дверями под дуб. Растроганные почти до слез, поцеловались в знак приязни. Родственной приязни.

В отеле, куда их довез на «Волге» таксист, собирая вещи, Анастасия наткнулась на чужой шарф. Она вспомнила – видела такой шарф на Варваре Семеновне.

– Как хорошо, что были эти пять лет, – сказала Саницкая, обняв мужа. – Я очень привязана к тебе, я люблю тебя. – Она не дала поцеловать себя, уткнулась в его шею, где каждая жилка, каждый бугорок, каждая ямка выучены наизусть.

– Что это у тебя?

– Семеновна у нас шарф забыла. В очередной нудный визит, вероятно.

– Повесь на видное место. Зайдет – вернем. Главное, не забыть.

– Нет, надо вернуть сейчас. Может, она и заходить больше не будет.

– Тогда возьми с собой на обед.

– Нет, пойду поищу ее. Думаю, мы не увидимся больше.

В регистратуре выяснилось, что номер Варвары Семеновны находится на четвертом этаже. Он был заперт. В этот момент мимо пробегала с тележкой, ведрами и швабрами Света.

– О, какие люди! – выпалила Светочка.

– Привет.

– Как, оклемалась после вчерашнего?

Анастасия не сразу поняла, что речь идет о ее ссоре с мужем. Она и забыла.

– Помирилась, значит, с дядей?

– Помирилась.

– Хорошо, – (с некоторым разочарованием). – А Варюху ты здесь не дождешься, она после процедур сразу на обед ходит. Там ищи. Зачем она тебе сдалась, еще не достала?

– Какие у нее процедуры?