Голос пойманной птицы - Джазмин Дарзник

Теперь я женщина, жена и мать. Я приехала всего-навсего в Тегеран, город моего детства, но в мире не было расстояния больше, чем то, что я преодолела сегодня.

На меня поглядывали, но я наконец сообразила, что здесь – по крайней мере, в этом районе – я никого не знаю и никто не знает меня. Я вскинула голову, зашагала быстрее и шире. Здания казались выше, чем мне запомнилось: те два года, что меня не было в столице, Тегеран переделывал себя в западную метрополию. Тут раскинулся бульвар, запруженный машинами и автобусами, там мелькнул переулок, пропахший выхлопным газом, здесь тянулась улица с вереницей модных лавок, кафе, ресторанов. В конце концов город и его оживленные улицы поглотили меня, я шагала, уже не заботясь о том, что обо мне подумают. Шла и шла, оживленная и очень бодрая, несмотря на бессонную ночь в поезде, и вскоре очутилась в переулке Занд.

Дойдя до середины переулка, я остановилась возле обшарпанной деревянной двери, наверху которой была прикреплена глазурованная плитка с номером 22. Я ожидала, что редакция занимает роскошный особняк, но здание было настолько ветхое, что казалось заброшенным. Я перелистала блокнот, сверилась с запиской. Голубая плитка выцвела, черный номер растрескался, но адрес был верный.

За дверью обнаружилась узкая лестница. Я оглянулась, не смотрит ли кто на меня, поднялась по ступенькам и очутилась в сумрачном коридоре. Казалось, в здании никого нет, я вновь испугалась, что все же ошиблась адресом, но тут в конце коридора послышались голоса, и я подошла к двери с металлической табличкой «Журнал “Пайам”».

Я глубоко вздохнула, толкнула дверь и увидела просторную комнату с письменными столами. Все они пустовали, лишь за одним сидел поджарый мужчина в рубашке с расстегнутым воротником и барабанил по клавишам печатной машинки. Когда дверь распахнулась, он взглянул на меня, и его руки на миг застыли в воздухе. На лице его отразилось не столько раздражение, сколько недоумение.

– Х-х-ханум, – запинаясь, произнес он и поднялся со стула. – Вы заблудились?

Я покачала головой и спросила:

– Здесь редакция журнала «Пайам»?

– Да, но…

– А главный редактор, господин Пакьяр, – продолжала я, – тоже здесь?

– Да, но…

– Так вот я к господину Пакьяру.

Мой ответ совершенно сбил мужчину с толку, однако он безропотно подвел меня к стулу в приемной и велел ждать. Я поблагодарила его и села, положив блокнот на колени.

Чуть погодя из кабинета в глубине редакции вышли двое мужчин. Первый, постарше, был лысый, дородный, без пиджака. «Наверное, это и есть господин Пакьяр», – подумала я и выпрямилась. Второй, лет тридцати, через одну руку перекинул угольно-серый плащ, в другой держал шляпу. Мужчины попрощались, старший проводил младшего до двери и похлопал по спине.

Я встала и почувствовала на себе оценивающий взгляд: тот, что помоложе, оглядел меня с головы до ног. Мужчина провел рукой по своим волосам. Если он и удивился, увидев молодую женщину в таком месте, то виду не подал – лишь, проходя мимо меня, почтительно приподнял шляпу.

Мужчины перебросились словами, и дверь со скрипом закрылась. Посетитель, кто бы он ни был, ушел.

– Кто это? – спросил Пакьяр своего помощника.

Он обращался не ко мне, но я все равно шагнула вперед.

– Господин Пакьяр, я приехала поговорить с вами…

Он оглядел меня с головы до ног.

– Если вы насчет работы, боюсь, ханум, нам сейчас не нужна секретарша.

Я покачала головой.

– Работа мне не нужна. Я принесла вот это. – Я достала из блокнота конверт и протянула ему. – Стихи. Мои стихи.

– А-а-а, – протянул он, взглянув на конверт, – поэтесса.

«Поэтесса»! Я мигом возненавидела это слово. И всякий раз, как слышала его после, вспоминала тот день, видела себя глазами редактора: обычная провинциальная домохозяйка, которая принесла блокнот со своими стихами, записанными от руки. Не поэт, а всего лишь «поэтесса».

– Вы уже публиковались? – спросил он.

Я призналась, что нет, и он ухмыльнулся.

Я вздернула подбородок, скрестила руки на груди.

– Прочтите одно стихотворение. Хотя бы одно.

Господин Пакьяр открыл и закрыл рот. Не сводя с меня взгляд, вскрыл конверт указательным пальцем – точнее, небрежно разорвал. Достал из конверта страницы, пробежал глазами первое стихотворение. Да так быстро, что вряд ли успел прочесть что-то, кроме заглавия.

– Ваш интерес неуместен. – Он поднял глаза от бумаги. – Ступайте-ка лучше домой, – добавил он, покосившись на мое обручальное кольцо. – Возвращайтесь к мужу, ханум.

* * *

Слезы щипали глаза, я словно в забытьи брела в толпе к уличному базарчику. Мимо, едва не сбив меня с ног, пронеслись мальчишки на велосипедах. Женщины зажимали в зубах чадру, чтобы подхватить сетки с покупками и взять за руки детей, ковылявших за матерями от лотка к лотку. Я уселась у старого каменного фонтанчика и стала наблюдать за людьми. Из ларька с кебабами аппетитно пахло жареным мясом. У меня засосало под ложечкой.

Я с таким трудом вырвалась в Тегеран, бросила Ками, а меня в пять минут выставили за дверь! Я так расстроилась, что даже не забрала свои стихи у господина Пакьяра. «Он их выбросит в мусорное ведро, – подумала я, – наверняка уже выбросил». Я вдруг пожалела, что вообще приехала в столицу. Я закрыла лицо руками.

– Ханум? – сказал какой-то мужчина.

Я подняла глаза и увидела его. Мужчину из редакции, того, у которого на руке висел серый плащ. Сейчас он был в плаще, воротник поднял, чтобы защититься от холода, шляпу надвинул на глаза. Мужчина курил сигарету и смотрел на меня.

Я могла и не отвечать. Опустить глаза, расправить плечи и уйти прочь, скрыться из виду. Я прекрасно умела и поощрить, и отвергнуть мужское внимание. Этим хитростям девушки учатся сызмала.

Я могла отвернуться. Однако не отвела взгляд.

– Да? – Тыльной стороной ладони я проворно отерла глаза.

– Это ведь вы только что были в редакции в переулке Занд?

– Да, я.

– Вы уж меня извините, но я решил, что вы заблудились, – сказал он.

Я вздернула подбородок.

– Не заблудилась.

Он ничего не ответил и лишь задумчиво затянулся сигаретой.

– Насер Ходаяр. – Он протянул мне руку.

Я на миг растерялась. Как ни стремилась я казаться искушенной, прежде я никогда не здоровалась с мужчиной за руку. Опомнившись, я быстро протянула ему ладонь, и он пожал ее.

– Форуг, – ответила я.

– Что, Форуг, – он выпустил мою руку и уселся рядом со мной у фонтана, – Пакьяр отказал?

Он догадался, что наша короткая встреча с господином Пакьяром и мое теперешнее уныние связаны между собой, – еще одно унижение.