Сегодня мы живы - Эмманюэль Пиротт

Матиас очнулся, когда Пайк и Макс вылили на него ведро ледяной воды. Он был связан по рукам и ногам, все тело ужасно болело. Пайк сидел на полу напротив него, но видел его Матиас одним глазом – второй заплыл от удара. Макс стоял у двери.

Ну вот, представление начинается. Он скажет америкашкам все, что они хотят знать, – утаивание информации не принесет ничего, кроме новых побоев и уж точно не поможет вывернуться, – если вдруг представится возможность. Давай свои вопросы, Пайк, не стесняйся, узнаешь много интересного, дорого не возьму! Это твой день, старина, за меня можно и повышение получить. Будешь сидеть сиднем в теплом подвале, пока другие умирают за свободу, никогда полковником не станешь! Получив сокрушительный удар в челюсть, Матиас понял, что думал вслух и разозлил Пайка. Не хотите начинать первым? Ладно, мы не гордые.

– Я задействован в операции «Гриф». Разработал ее оберштурмбаннфюрер СС Отто Скорцени…

– Черт, только не он!

В голосе Макса прозвучали восхищение и ужас.

Невероятно, до чего популярен добрый старый Отто! Даже среди союзников. Настоящая легенда! Стоит подождать, пока великан Макс опомнится и продолжит. Пайк выглядел растерянным – ему имя Скорцени ничего не сказало.

– Этот ненормальный освободил Муссолини, прилетел за ним на планере, а улетел на самолете! Ты работал на него? – почти весело спросил темнокожий янки.

– Рядовой Дельгадо! – рявкнул Пайк.

Да, работал, но вышеупомянутый Дельгадо ничего об этом не узнает. А Пайку плевать. Они спасли дуче и стали для народа и фюрера полубогами. По чести говоря, отличились в той операции парашютисты майора Морса, а не люди Меченого.

– Парни Скорцени чокнутые, лейтенант. Все – на сто процентов – эсэсовцы, псы войны. Они внедряются к союзникам, возникают из ниоткуда, говорят на всех языках. Для них убить – все равно что вам помочиться. Они…

Макс не успел продолжить свой панегирик – Пайк увел его из подвала, – но довольно точно описал образ жизни Матиаса с весны 1943 года. Примерно такими же словами Скорцени убедил его в тот вечер в отеле «Адлон». Несколькими днями раньше высокопоставленный эсэсовец снова пришел посмотреть тренировку. Матиас вышел из душа, начал бриться, и тут из тени выступил и отразился в зеркале высокий силуэт Скорцени. Ему нравилось возникать «из ниоткуда», разыгрывая всемогущего мага.

– А вы упрямый, – холодно бросил Матиас.

– Не устаю вами любоваться. Завораживающее зрелище.

В холодном неоновом свете шрам на левой щеке Скорцени казался еще заметнее. Он, не скрываясь, изучал фигуру Матиаса:

– Худощавый, стройный, проворный, как борзая, прочный, как кожа, и крепкий, как сталь Круппа…

Фраза напоминала стих Гете. Только Усатый облекал свои фантазмы в одежды столь наивных сравнений, от них так и веяло подавленной гомосексуальностью, а Скорцени не очень подходил на роль интерпретатора подспудной сексуальности фюрера. Впрочем, еврейство Фрейда избавило немецкий народ от бессознательного ^[75] – отвратительного порока низших рас. Странно, что нацистский режим, так приверженный неологизмам, не додумался провозгласить Германию «Unbewusstfrei» – свободной от бессознательного. Матиас спокойно закончил бриться. Человек со шрамом подошел ближе:

– Определение идеального арийца, сформулированное нашим фюрером. Но вы лучше, Матиас.

Он кинул цепкий взгляд на собеседника. Матиас смыл с лица пену.

– Вы свободны сегодня вечером? Приходите в «Адлон», там будут танцульки в честь Эмиля Яннингса^[76]. Жду вас к двадцати ноль-ноль. Договорились?