Русский роман, или Жизнь и приключения Джона Половинкина - Павел Басинский

— Вы же читали мое удостоверение. В Малютове я находился как инструктор, в целях «повышения качества физкультурно-спортивных мероприятий». Что-то вы темните, капитан. До поезда осталось… позвольте, я взгляну на часы… всего пять минут.

— Принимаю упрек, Борис Вениаминович, — сказал Соколов. — Но и вы тоже хороши. Пушкин… Спортсмены… А сами все это время внимательно смотрели на часы. Только не на эти, наручные, а на те, настенные, что у меня за спиной.

Гнеушев улыбнулся.

— Мы квиты, капитан. Получается, мы с вами дурачили друг друга.

— Я так мыслю, Борис Вениаминович, что я это делал, чтобы интеллигентно задержать вас в городе. А вы это делали для того, чтобы нарочно протянуть время и не уехать. Может быть, поможем друг другу?

— Вы психолог, капитан! Что случилось?

— В городе совершено убийство.

— Как? — огорчился Гнеушев.

— Самым прескверным образом. Какой-то мерзавец, высокий и спортивный, вроде вас, задушил горничную из пансионата.

— Но при чем тут я? Я всю ночь провел в гостинице. Это может подтвердить консьержка.

— Откуда вы знаете, что горничную задушили ночью?

— Потому что если бы днем, консьержка бы мне об этом сказала. Городок небольшой.

Соколов вернул учителю документы и дружески взял его за локоть.

— Борис Вениаминович… Вы человек здесь неизвестный. Преступление для нашего города исключительное. Есть основание думать, что совершил его кто-то не местный. Не думайте, что я подозреваю конкретно вас. Но я обязан проверить. Не могли бы вы задержаться у нас еще на сутки?

— Это арест?

— Ну что вы, Борис Вениаминович… Формально я даже не имею права вас задерживать. Это простая человеческая просьба.

— Охотно задержусь, — легко согласился Гнеушев. — Кстати, я не был в вашем краеведческом музее. Пойду поищу там следы пребывания монголо-татар. Может, найдется хотя бы один.

— Не надейтесь…

— Капитан, — сказал Гнеушев, — вы как-то странно ведете расследование. Почему бы вам не поехать в гостиницу, не расспросить консьержку? Вдруг выяснится, что ночью меня там не было?

Соколов тяжело посмотрел на учителя.

— Палисадов вернулся с областного совещания вчера вечером. Когда же вы успели с ним встретиться и так основательно поговорить, что он рассказал вам о моей скромной персоне?

Гнеушев, в свою очередь, взглянул на капитана холодно.

— Для того чтобы выяснить, что Палисадов провел ночь у меня в номере, не нужен дедуктивный метод, капитан. Достаточно спросить у консьержки.

— В таком случае, почему вы не воспользовались этим фактом как алиби? Почему согласились остаться?

— А вы как думаете?

— Вы чего-то очень боитесь, — сказал капитан. — Поэтому нарочно опоздали на первый утренний поезд. Вас заметила кассирша, потому что вас, с вашей комплекцией и столичной одеждой, трудно не заметить. Вы сделали это специально, чтобы ваш отъезд не выглядел со стороны как бегство. Только беспечный человек может позволить себе опоздать на поезд. А вы не производите впечатление беспечного человека.

— Как это скучно, капитан! — Гнеушев поморщился. — Я думал, что вы профессионал. А вы провинциальный фантазер.

И он бодрым шагом вышел из вокзала. Но лицо его стало злым.

— Сука! — бормотал он. — Сука ментовская!

Капитан на «газике» догнал Гнеушева на вязовой аллее, ведущей в усадьбу. Учитель быстро шагал, широко размахивая сильными руками. Временами он стремительно нырял в придорожные кусты и выкручивал, как лампочки, из пожухлой травы похожие на куриные яйца грибы, бережно обдувал их и с довольным урчанием засовывал в карманы плаща.

— Грибочками интересуетесь? — вежливо спросил капитан. — Как называются?

— Местный и не знаете? — удивился Борис Вениаминович. — Это шампиньон, деликатесный гриб.

— Неужели? — засомневался Соколов. — А наши их не берут и называют подкурятниками.

— Боже, какая дикость!

— Вас подвезти?

— Я страстный ходок. На ходу отлично думается, вспоминается.

Капитан больше не предлагал учителю сесть в машину, но следовал рядом на медленной скорости, не отставая и не опережая. Когда Гнеушев нырял в кусты, Соколов останавливался и ждал его, как преданный шофер.

— Пожалуй, я все-таки сяду к вам, — сказал учитель. — Ведь вы не отстанете от меня, верно?

— Верно, — со вздохом подтвердил капитан Соколов, — не отстану, будьте уверены.

— Что-то нашли в моем номере?

— Ничегошеньки. — Максим Максимыч развел руками, бросив руль. — Ни пылинки, ни соринки, ни окурочка. Уборщица так о вас отзывалась! Такой, говорит, редкий постоялец, сам за собой все убрал.

— Это подозрительно?

— Как вам сказать…

— Мой покойный дедушка, граф и владелец нескольких имений в Курской, Орловской и Рязанской губерниях, всегда сам выносил за собой ночной горшок. Он не держал в доме лакеев. Он был отчаянным демократом. За это его расстреляли красные в семнадцатом году.

— Искренне вам сочувствую. То же случилось и с моим дедом. Но его казнили мамонтовцы.

— Получается, мы с вами квиты, капитан.

— Боюсь, что уже нет.

— Уже нет? Послушай, Соколов! — Гнеушев вдруг перешел на «ты». — Если ты ничего не нашел, какого хрена ты ко мне привязался?

Соколов сделал вид, что не заметил «тыканья».

— Утром вы опаздывали на поезд, — задумчиво сказал он. — Зачем же столько возились с ногтями? Они у вас не просто пострижены, но обработаны специальной пилочкой.

— Вот к чему ты цитировал «Евгения Онегина»! Я не обязан отвечать на этот неделикатный вопрос.

— Еще один неделикатный вопрос. Что вы делали с Палисадовым ночью?

Гнеушев усмехнулся.

— Заметь, капитан, я мог бы послать тебя… к Палисадову. Пусть бы он сам рассказал младшему по званию и по должности, что он делал ночью в номере одинокого мужчины. Но поскольку сделать тебе это неудобно, я, так и быть, утолю твое любопытство. Мы с ним пили вино, вспоминали грешки молодости.

— Простите за назойливость, какое было вино?

— Чудесное! Настоящее бордо.

— И совсем уж нескромный вопрос: куда вы дели бутылку?

— Выбросил, разумеется.

— Куда?

— Не помню. Вероятно, в корзину для мусора.

— Когда вы пили бордо, то случайно не залили вином подоконник?

— Нет.

— Тем не менее, вы его тщательно вымыли…

— Мой обычный педантизм.