Мост через канал Грибоедова - Михаил Гаехо

– У меня такое чувство, что сейчас должно что-то случиться, – сказал Жуков, и стоящий в углу тубус с картиной Репина заскользил по полу и со стуком упал.

– Долгая речь должна иногда прерываться. – Жуков разлил по стаканам остатки водки (или вина, в зависимости от того, что оставалось в бутылках).

– Похоже на то, что мне напоминают о деле, которое надо сделать, – пробормотал Ипполит.

«Может быть, его нужно называть Аххи-нас?» – подумал Носиков.

– Человек сложнее, – произнес Ипполит, не прикасаясь к стакану, – и нитголлох, он же бум-хаззат, появившись на пустом, так сказать, месте, должен быть вписан в окружающий мир, в его историю. То есть его память должна быть согласована с реальностью мира, а для этого мир должен быть подстроен под его память, следовательно изменен в своем прошлом. Это кажется невозможным, но если представить мир, который не сотворен один раз навсегда, а такой, в котором каждый миг является мигом творения, – то есть мигом, в который мир создается заново вместе со всем своим прошлым, – то в таком представленном мире нет ничего невозможного. Ну а если сотворенное выглядит так, словно оно произошло в ходе естественного процесса, то в этом, мне кажется, есть некий знак совершенства.

Жуков встал, подошел к упавшему тубусу с картиной Репина, медленно поднял его и прислонил к стене.

Ипполит (может, все-таки Аххинас) молча смотрел на него.

– Иногда высказанная мысль должна сопровождаться минутой молчания, – сказал Жуков, садясь на место.

– Да, – согласился Ипполит, – потому что когда мысль становится высказанной, это для нее скорее похороны, чем рождение. Но если тебя смущает слово «сотворен» или «создан», которое я употребил с ненужной торжественностью, можешь заменить его словом «возник».

Тубус с картиной Репина соскользнул по стене и упал со стуком.

– У меня такое чувство и было, что это случится. – Жуков засмеялся и пальцем показал на тубус.

– Так вот, – продолжал Ипполит, – я, изначально будучи нитголлохом, оказался полностью вписан в этот мир. Правда, у меня нет родителей и нет родственников, есть только детский дом, который занимает место родителей в моих ранних воспоминаниях. И знаете, я никогда не испытывал желания докопаться до своих корней, отыскать там какого-нибудь дядю или двоюродного брата, – ну даже кого-нибудь из детдомовских друзей, которых я вроде бы помню, но не задумываюсь, существуют они в реальном мире или только в моей памяти. Я мог бы, конечно, попробовать, и мир, возможно, качнулся бы и выплеснул из глубин своего непроявленного какую-нибудь полузнакомую фигуру, которая тут же нашла бы место в моей памяти. Но кем-то там наверху выбрано экономное решение вопроса – чем приводить мир в соответствие с моей памятью, проще сделать так, чтобы у меня не было желания проверять детали этого соответствия. В общем, со мной понятно, но вот наши непроизносимые – Астрегежит, Астачахи, Асшорохино – до того, как буква Б в их именах заменилась на А, оказались в сложном положении.

Жуков снова встал, подошел к тубусу с картиной Репина, поставил его, прислонив к стене.

– Мне хочется сделать глубокий вдох, – сказал он.

– Эти непроизносимые, – повторил Ипполит, – вообще не имели шансов вписаться в реальный мир с такими именами. Ни в качестве человека с правами, имеющего прописку и паспорт, ни в качестве нелегального эмигранта из неизвестно какой страны. Даже мне трудно представить их состояние в то время.

– Но ты ведь, как я понимаю, как раз нормальный человек, что тебя не устраивает? – спросил Носиков.

– И ешь, и пьешь так, что не всякий нормальный может, – подтвердил Жуков.

– Хочешь знать, чем плохо быть нитголлохом? – спросил Ипполит.

– Ну да, – сказал Носиков. – Хотя никак не могу привыкнуть к этому слову.

– Нитголлох так или иначе зависит от своего шнабмиба, хотя не всегда подозревает о своей зависимости. Вот ты, сам, например, – Ипполит посмотрел на Носикова, – что заставляет тебя проводить вечера, слоняясь по городу в компании Петрова и его нитголлохов, приравненных к кавказской национальности? И заметь, я уверен, что ты выходишь на них без всякого компаса и не договариваясь о месте встречи. Это зависимость, и она угнетает, знаешь ты о ней или нет, – когда больше, когда меньше, когда по-разному.

– Они, стало быть, нитголлохи? – с запинкой в голосе произнес Носиков.

– Произноси это слово почаще, и ты привыкнешь, – посоветовал Ипполит.

– И я тоже нитголлох?

– Каждый из нас в каком-нибудь роде нитголлох или бумхаззхат, у каждого есть свой шнабмиб, возможно и не один. И если уж выбирать, то я хотел бы не случайного человека видеть своим шнабмибом, а стоять за широкой спиной настоящего лидера.

– И когда это случилось со мной?

– Ты должен это знать лучше, чем я.

– Жваслай Вожгожог? – Носиков вспомнил, что тот своим зимним профилем подозрительно был похож на Петрова.

– Не спрашивай меня так, как будто я все знаю, – вздохнул Ипполит. – А театр, который был перед тобой сделан, – это не я придумал. Есть такой человек, который мне встретился, могу назвать его учителем. По виду – бомж, а на самом деле – святой, я думаю, старец.

– Что-то сейчас случится, – воскликнул вдруг Жуков.

Прислоненный к стене тубус с «Бурлаками» немного помедлил и, соскользнув по стене, упал с негромким стуком.

– Напоминание о том, что пора приступать к делу, – сказал Аххинас.