Запах искусственной свежести - Алексей Козлачков

Измочаленные многочасовой беготней с минометами по раскаленным горам, мы возвращались в лагерь к полудню. Войско шло выпучив глаза и вывалив наружу пересохшие языки, сгибаясь под тяжестью минометных плит, стволов и боеукладок; со стороны, наверное, было очень похоже на персонажей картины Репина «Бурлаки на Волге» – только в касках и бронежилетах. Гору, на которой мы упражнялись почти ежедневно в разрешении тактических задач, называли Скакалкой. До нее от лагеря было километров пять и еще около пятисот метров вверх – расстояние, густо политое нашим потом, а сама гора была вдоль и поперек отполирована животами и задами воинов батальона. На ее корявых острых камнях мы учились и началам альпинизма, и стрельбе, и тактике, маскировке, и минированию-разминированию, писали письма на привалах, курили, балагурили – почти во все дни недели, не занятые войной и боевым дежурством. В субботу по традиции в Красной Армии был парко-хозяйственный день, который мы воспринимали как день отдыха. А воскресенье, чтобы не отвыкать от вертикального устроения мира, начиналось с марш-броска на вершину Скакалки. Комбат Никольский выносил в поле позади окопов боевого охранения перископ, направлял его на гору, строил батальон поротно и ставил «оперативно-эротическую задачу»: «Овладеть высотой 149 всеми доступными вам способами (тут уже в рядах солдат раздавался громкий гогот, вопреки тому, что им предстояло далеко не легкое испытание), последний расписывается на груди. А потом… – комбат делал здесь многозначительную паузу, продолжение которой знали все, – скачка́ми назад». Название могло происходить вот от этой заключительной фразы комбата или же оттого, что по батальонным мифам и легендам задача Скакалки состояла в том, чтобы «ускакать» от нас, не дать храбрым воинам собою овладеть. Кроме того, любой процесс перемещения по Скакалке во всеоружии или голышом тоже назывался ска́чками, – так что русское название горы было необыкновенно удачным (было же у нее и какое-то родное, афганское, которого никто не помнил). Соревнование называлось «вдуть Скакалке», победители «ломали целку», отстающие пользовали уже «не девушку», «не свежак», что считалось обидным. Кто ж захочет «не свежак» – ни в жизни, ни в воображении.

Правила были очень просты. Последний солдат подразделения устанавливал на вершине вымпел роты, на котором кроме крупного номера подразделения (необходимый официоз) где-нибудь внизу, в уголке, всегда рисовали «настоящий герб» – чаще всего красочно, с неповторимой фантазией изукрашенный крылатый мужской орган, у каждой роты свой. Наш, минометный, орган было легко изобразить в виде минометного ствола (или даже самой мины, вот Бог-то нам помог!), который «всегда стоит» – с крылышками и парашютом на втором плане. У всех других подразделений не было столь зримого символа выполняемой нами высокой патриотической миссии – разве что у гаубичной батареи. Комбат наблюдал за всеми процессами в стереотрубу, а на Скакалку заранее высаживался замполит с помощниками наблюдать за тем, чтоб никто не увильнул «от оплодотворения», чтобы все было по-честному. Затем запускалась красная ракета, и роты с полной выкладкой вместе с офицерами устремлялись на штурм горы. Победителей, кроме всемирной славы, ожидали двойной обед, двойной ужин и по банке сгущенки на нос участника оплодотворения, иногда по две. После таких «мирных будней» всякая настоящая война воспринималась уже родом прогулки и даже отпуска, тем более что после боевых операций полагалось несколько дней законного отдыха.

Никольского и боялись, и уважали; про любовь говорить не буду, субстанция сложная. По крайней мере, служба под его началом полностью соответствовала любимой солдатской поговорке о том, что «десантник три минуты орел, а остальное время лошадь»; в батальоне майора Никольского это не казалось преувеличением. Разгильдяйства и пренебрежения обязанностями он не спускал, но была одна тонкость во взаимоотношениях Никольского с подчиненными – и солдатами, и офицерами. Ему каким-то странным образом все чувствовали себя обязанными, словно он сделал что-то хорошее для каждого лично. А сделавший что-то не так, пренебрегший чем-то, «недовыполнивший» распоряжения солдат или офицер начинал «сгорать со стыда» под укоризненным взглядом комбата. «И как это ему только удается? – удивлялся я, попав под начало Никольского в батальон и размышляя над своими собственными отношениями с солдатами. – Вот бы научиться, тогда карьера обеспечена».