У самого синего моря. Итальянский дневник - Наталья Осис

Несть числа теориям, объясняющим природу грусти.

Самая удобная – это, конечно, ПМС и любые другие гормональные перепады. По себе знаю: очень удобное объяснение. Только задумаешься всерьез о том, что мир несправедливо устроен, только подопрешь рукой щеку да прицелишься взором в туманную даль, так тебе сразу – хлоп! – под нос календарь: полно, милая, грустить. Выпей но-шпы, запей валерьяночкой, а раз уж ты так любишь Булгакова, пусть будет триста капель, если тебе хочется, чтобы она была эфирная, думай, пожалуйста, что она эфирная, что я, дурак, что ли, с женщиной спорить, когда у нее ПМС?

Еще есть теория широкого спектра действия о каждой твари, которая печалится после соития. Umnia animalia post coitum opressus est[2]. На этот случай придуман супружеский секс. Чтобы одному под фонарями не бродить, в незнакомом троллейбусе людям в глаза не заглядывать, да что уж говорить: тут тебе и легитимность, и социальность, и дом, и дерево (это если вдруг кому надо), и соития, разумеется (чтобы никто на сей счет не обманывался, на всякий случай сразу оговорили: называется «супружеский долг», а если кто будет уклоняться, то от головной боли можно ту же но-шпу принять), и все это чтобы сразу заснуть и ни о чем не печалиться. В сущности, остроумно, но… именно в силу широты спектра действия выявлено множество побочных эффектов. А кроме того, может бессонница случиться. Или этот самый долг может приключиться днем. Или вообще не приключиться. Тогда нарушается причинно-следственная связь между коитусом и печалью, и ни фига теория больше не утешает.

У Булгакова хуже, у него грустна вечерняя земля. Вот так поживи на земле и не почувствуй ее грусти. Если только сначала на метро, а потом на 14-й этаж… и то вряд ли… А если присмотреться, то и море к вечеру грустнеет. Вздыхает тихо, качает лодочки, яхты, парусники. Сегодня такой красивый фрегат в Старую Гавань пришел. Встал, паруса, как крылья, сложил, только что голову под крыло не спрятал, и замер… Негры на пирсе сложили свои дольчи, габбаны, версачи и луи виттоны в пакеты, взгромоздились на парапет и сидят, ноги длинные поджали, нахохлились, молчат. Вечер. Китайцы, как муравьи, успевают спрятаться до захода солнца. А негры – нет. Видимо, они легче мимикрируют. Ни тебе полиции, ни тебе гвардии ди финанца, даже ветра и того нет. Красота. Тишина. Фонари, море, яхты. Даже пальмы. Только мамаши сосредоточенно толкают коляски с присмиревшими чадами домой, да разновозрастные парочки так же сосредоточенно пытаются шагать в ногу. Я думаю, что негры по вечерам наблюдают, кто чаще подстраивает свой шаг под другого – тетки или мужики. А потом издают в Нигерии социопсихологические исследования со статистическими выкладками.

Или, может быть, они тоже грустят о своей милой Африке?

Все возвращается, все проходит, и все возвращается снова. И даже если кажется, что это затянувшееся до бесконечности влажное и сумрачное лето («Вот такое, Мариванна, хреновое нынче лето!») спутало нам все карты и сбило нас с привычного круга, и даже если кажется, что все прошлое – прошло, все пережитое – пережито, что все выгоревшие дочерна проплешины коротенькой нашей биографии затянуло свежей травкой-муравкой, по некоторым и незатейливые собственной, домашней выделки стежки анекдотов и баек за жизнь протянулись, и резвится на них в сумерках сивка-бурка и сколько еще можно про кровь-любовь, ведь кровь, королева, давно ушла в землю, и выросла лоза, и пустила побеги, и даже виноград зреет, протяни только руку, и сорвешь, и вкусишь, и… и протягиваешь руку, и привычно нащупываешь ручку окна, и распахиваешь его – а там все то же: гудок парохода, далекие огни, теплые сумерки, вечная тоска.