Фладд - Хилари Мантел

Она как будто испугалась; глаза расширились, лицо стало напряженным.

— Что это за ремесло?

— Глубочайшая наука, цель которой — освобождение духа от материи. Этим надлежит заниматься каждому.

— То же делает и убийца, когда убивает. Это глубочайшая наука?

— Есть то, что человек должен убить в себе.

— А, знаю, — устало проговорила она. — Плоть и ее желания. Мне это твердят с семи лет, тошно слушать.

— Вообще-то я имел в виду другое. Я хотел сказать: в жизни бывает время, когда надо убить прошлое. Истребить себя прежнего. Вырубить под корень знакомый мир. Это трудно и очень болезненно, однако лучше поступить так, чем оставить душу в темнице обстоятельств, которые она не в силах более выносить. Темницей может быть образ жизни, который прежде тебя устраивал, а теперь тяготит, или мечта, которую ты питаешь по старой памяти, хотя давно из нее выросла. Прискучившее удовольствие. Пустые надежды, сестра, вот клетка, в которой душа чахнет, словно больной зверь в зоопарке. Когда реальность у нас в голове расходится с реальностью мира, мы изводимся… — Он оборвал фразу и глянул на ее черный крест, на саржевую рясу, на шерстяную фланель под саржей, на кожный покров, и от его взгляда грудь у Филомены зачесалась и засаднила. — Изводимся, — повторил Фладд. — Ощущаем раздражение. Зуд. Жжение. И я не совсем уверен, что надо так уж умерщвлять плоть. У нас есть присловье: «Если бы в нашей работе не было бы земли, то воздух улетел бы прочь, огонь лишился бы горючего материала, а вода — сосуда»[39].

— Красиво, — сказала она. — Как псалом. Вы часом не бродячий протестантский проповедник?

— Нам надо приспособиться к нашему телу, найти в нем хорошие стороны. Иначе, как ты сказала, палачи были благодетелями. К тому же благодать не упраздняет природу, но совершенствует ее[40].

— Кто это сказал?

— Хм… — Фладду не хотелось щеголять громкими именами. — Святой Фома Аквинский.

Филомена подняла руку, на которой Фладд недавно разглядел звезду счастливой судьбы, и легонько тронула его за плечо.

— А, — сказала она. — Ясно. Он всегда был мне хорошим другом.

Они вышли на кочковатое поле, и Фладд взял ее под локоток. Филомена надеялась, что снаружи им будет так же тепло и хорошо, однако Фладд замкнулся в молчании, а его рука на ее локте была холодной и даже как будто бестелесной. Впереди, в низине, ветер гнал тучи над печными трубами Федерхотона. Филомена обернулась на темную громаду вересковой пустоши. Внезапно пришло отрезвление, а следом за ним — страх.

Священник… чужой мужчина вел ее сквозь сумрак уверенно, как будто хорошо знал дорогу, хотя с приезда в Федерхотон бывал на старых огородах от силы раз пять. Он безошибочно свернул на тропу к монастырю. Наверное, отец Фладд ест много моркови, подумала Филомена, он явно видит в темноте.

— Там впереди лестница через изгородь, — сказал Фладд. — Справишься?

Он перелез первым. Филомена последовала за ним и уже перекинула ногу в толстом шерстяном чулке через верхний брус, когда по другую сторону материализовалась человеческая фигура. Впечатление было такое, будто она возникла из канавы.

— Добрый вечер, — сказал Фладд. — Это же вы, мистер Макэвой?

Филомена не видела лица Макэвоя, но отчетливо представила его взгляд, словно говорящий: «Да, молодой человек, вы еще узнаете, кто я таков». Однако когда табачник подошел и включил карманный фонарик, выражение у него было самое обычное — добродушно-лукавое.

— Совершаю моцион, — объяснил Макэвой.

— В темноте?

— Такое у меня обыкновение. Позволю заметить, что я предусмотрительнее вас и сестры Филомены, не в укор вам будет сказано. Не желаете ли взять мой фонарь?

— Отец Фладд видит в темноте, — ответила она.

— Полезное умение, — ехидно проговорил Макэвой. Он повел фонарем; луч задержался у Филомены на ноге и скользнул вниз, словно у нее сполз чулок.

— Не стойте там, сестра, — сказал Фладд. — Прыгайте.

Он протянул руку, но табачник со своей настойчивой любезностью поспел раньше.

— Не могу видеть, как сестра утруждается. Я всегда готов услужить вам чем могу, душою и телом.

Он, кажется, почувствовал, что его забота навязчива, излишня, потому что отступил под резким взглядом Фладда и в знак прощания приподнял кепку. Исчезновение было таким же внезапным, как и появление — мрак словно всосал его.

Филомена поежилась.

— Отец Ангуин говорит, что он дьявол.

Фладд удивился:

— Мистер Макэвой? С чего бы? Вполне безобидный человек.

— А разве отец Ангуин ничего вам не рассказывал? Про их встречу?

— Да, рассказывал о чем-то таком, но имени не назвал.

— Не знаю, почему он так думает. Я сама видела дьявола. Когда мне было семь лет. Он совсем не походил на мистера Макэвоя.

— Семь лет, — повторил Фладд. — Возраст разума. И как же он выглядел?

— Огромный и страшный. Сопел под дверью моей спальни.

— Ты была очень храбрая, раз ему открыла.

— Я не могла иначе. Я должна была видеть, кто там.

— На следующую ночь он снова пришел?

— Нет. Ему было уже незачем.

— А, ясно. Одного раза довольно.

— Сегодня, если отец Ангуин прав, дьявол подошел ближе.

— Да. Взял тебя за руку. Предложил помощь. Сказал, что всегда готов тебе услужить. Ты испугалась?

— Он возник внезапно, словно ниоткуда.

— Я тоже так умею, — спокойно ответил Фладд. — Исчезать и появляться. Дешевый трюк.

— А почем мне знать, может, вы как раз и есть дьявол? — Она остановилась. Внизу уже различался монастырь, в окне верхнего этажа горел свет. Голос Филомены прозвучал упрямо, враждебно: — Лжесвященник, который выслушивает исповеди? Втирается в доверие?..

«Что, если белый огонь у меня в душе, — подумала она, — первый язык адского пламени, который восстанавливает то, что пожирает, так что мучения не слабеют? Что, если тепло, повеявшее на меня в сарае, — первое дуновение сатанинских мехов?»