Роман Нелюбовича - Олег Велесов

А потом, немного захмелев и осмелев, встать на одно колено и говорить о своих чувствах, о желаниях, о мечтах. Мне кажется, Анна, откликнется на это сумасшествие. Романтики в ней столько же, сколько и прагматизма, а вино и стихи помогут ей раскрыть себя и увидеть меня.

— Анна, — оживился я, — как вы считаете, может сходить нам на речку? А? Захватим с собой…

— На речку? Вы опять шутите?

— Нет, на сей раз…

— Глупости. Вы посмотрите какой вечер приятный, а вы хотите испортить его банальной речкой. Ни в коем случае. Лучше пройдём по городу, поговорим о чём-нибудь.

— О чём?

— Да о чём угодно. Например, скажите, что нового в мире интернатуры?

— Где?

— Ну что же вы? А ещё называете себя литератором! Интернатура — интернетлитература. Или вам больше нравится «сетература»? У меня лично это слово вызывает изжогу.

— Ах вон как. Да, в общем-то… — я разочарованно вздохнул. Снова, вот уже в который раз, она навязывает мне свои правила, а я вынужден с этим соглашаться. — Ну хорошо. Вот, к примеру, недавно на одном из сайтов прошёл конкурс на звание поэт года. Троих претендентов выбрали читатели, троих — эксперты. Читатели выбрали тех, чьи стихи понравились им, эксперты тех, кто умеет писать стихи. Ни те, ни другие не сошлись во мнении, и выбрали разных авторов. И сразу возникает вопрос: в чём разница? Или нет: кто из них прав? Как вы считаете?

Анна пожала плечами.

— А так ли это важно? Нам нравится читать то, что нравится, а не то, что правильно написано.

— Но ведь неправильно написанное изначально нравится не может, ибо оно неправильное.

— Странно вы рассуждаете. Если мне не нравится Маяковский, значит, он неправильно пишет?

— Ну, допустим, Маяковский классик, ему можно.

— Вы даёте Маяковскому право писать неправильно? Удивительно. А почему этого нельзя делать какому-нибудь Иванову? Никто же не знает, возможно, он тоже станет классиком.

— Вполне возможно, согласен. Однако он ещё не стал им.

Гуляли мы долго. Говорили о современных писателях, о поэтах. Вспомнили классику, но лишь в сравнении с современностью. Потом перешли к кино. Анна, к моему удивлению, совершенно не переносила многосерийные теленовеллы, по которым сходят с ума все женщины мира. Она назвала их мёртворождёнными, причём обвинила в этом не только режиссёров и сценаристов, но и актёров. Я привёл в качестве удачного примера «Унесённых ветром», но и здесь Анна нашлась, сказав, что испортить гениальное произведение может только команда гениальных бездарей.

Мы прошли узкими улочками до самого рынка. Анна показала свой дом — красивый одноэтажный коттедж с высокой мансардой и широкой открытой верандой. На этой веранде, наверное, хорошо пить чай. Уже изрядно стемнело, но я сумел разглядеть и стол, и плетёные стулья вокруг него. Всё как у Чехова — почти как у Чехова, ибо у него вместо мансарды был мезонин.

В гости Анна меня не позвала, а самому напрашиваться на чашку чаю я не решился. Я уже обжёгся раз, предложив ей стать моей музой, во второй раз такой ошибки я не допущу. Анна права, необходимо время, чтобы узнать друг друга лучше, понять, особенно учитывая разницу в возрасте и материальном положении, поэтому мы ограничились тем, что посидели на лавочке возле калитки. Поговорили немного о кошках, я признался, что одна такая особь проживает со мной, и питается исключительно рыбой и моими нервами. А потом мы попрощались.

Дождавшись, когда Анна скроется в доме, я перешёл на другую сторону улицы. Уходить не хотелось, и я встал за толстым стволом пожилой липы, так, чтобы свет от фонаря не падал на меня. В окне слева зажглась лампа. Я пригляделся. Надежда и воображение нарисовали женский силуэт, но розовые занавески сделали его расплывчатым, почти невидимым. Я тряхнул головой, снова пригляделся — силуэт пропал. Наваждение какое-то. Это от усталости, пора возвращаться. Насыщенный сегодня выдался день.