Обратная сторона Японии - Александр Куланов

Почему-то Токио часто ассоциируется у меня с театром. Со временем мне все чаще кажется, что я стал участником огромного спектакля, длиною в год, с участием нескольких сотен артистов. Я и сам оказался там и артистом, и зрителем одновременно. Ставил спектакль невидимый режиссер, даривший нам – актерам – большую свободу творчества и возможность практически безграничной импровизации. Я импровизировал. Импровизировал, как мог, понимая, что мне никогда не догнать в этом мастерстве моих новых токийских знакомых и друзей.

Актеры в этом театре оказались преинтересные и ужас какие талантливые. Среди моих знакомых было несколько докторов и кандидатов наук, но… далеко не все они – ученые в принятом у нас смысле слова. Более того, они были уже и не совсем русские. Наверное, такой тип человека и называется «гражданин мира». Широко образованные и вполне обеспеченные, говорят на трех языках, имеют американские дипломы, русские паспорта и японских жен, пьют пиво, закусывают суси и не принадлежат никому. Граждане мира российского происхождения с токийской пропиской и затрудненной национальной самоидентификацией. Я таким уже не стану. Было ли мне жаль, глядя на них? Не знаю. Наверное, нет. Просто я осознавал факт: таким уже не стану. Лет на десять опоздал.

Почти каждый вечер я приходил в гости к своему другу Василию Молодякову в его большую и гостеприимную квартиру на седьмом этаже высотного здания в токийском районе Таканава. Василий готовил ужин и, нарезая баклажаны, рассказывал о поэзии Серебряного века, о своем любимом Брюсове, о Зорге, о паназиатском национализме и нюансах геополитики XX века.

Под стук палочек, подхватывающих суси, мы беседовали о японском пиаре, государственном имиджмейкинге и отсутствии представления о реалиях современной Японии в России. Покончив с ужином, брали по банке пива (а потом еще по банке, а потом еще…) и выходили на балкон. Глядя с высоты седьмого этажа на могилы знаменитых сорока семи бродячих самураев, мы придумывали новый журнал о Японии – каким он должен быть, кто, как и о чем должен в нем писать.

Иногда я в одиночестве медленно и печально гулял по вечерним токийским улицам, но это далеко не всегда оказывалось приятным времяпрепровождением: улицы центра Токио битком набиты народом даже в середине ночи. Гулять там не очень получалось. А вот на узких улочках моего тихого района Оомори действительно можно было не торопиться. Вечером, когда там становилось мало народа, я получал мучительное наслаждение от ходьбы по правой стороне. Велосипедисты могли и объехать – пешеходов в это время немного. Сориентированные на левостороннее движение японцы и на тротуаре держались левой стороны, а спускающийся справа по эскалатору гайдзин с рюкзаком где-нибудь в половине девятого утра в центральном Токио мог, сам того не зная, остановить тысячу-другую бегущих на работу японцев. Никогда не думал, что столь простая вещь, как ходьба справа, может быть так приятна и одновременно сладко тосклива. Такие же чувства вызывало ранним солнечным утром мягкое зеленоватое сияние татами, а глубокой ночью, когда я ложился спать, расплывчатый белый свет то ли луны, то ли уличных фонарей, то ли люстры в окне напротив, проникающий через мои седзи. И хотя я знал, что, скорее всего, это свет от фонаря, почему-то очень хотелось называть его лунным. Наверное, из-за странной нефонарной белизны. Я долго пытался вспомнить, где я совсем недавно видел такое же мистическое свечение, и наконец вспомнил. Таким же потусторонним мне показался однажды красный глаз светофора сквозь намертво замерзшее стекло троллейбуса где-то у Пречистенских ворот. Казалось, что это было вчера и тут, недалеко – за углом. Вот сейчас выйду на Икэгами-дори, поверну в сторону Синагавы, и будет зима, Москва, троллейбус. Не будет. А и к лучшему – у меня в японской квартире не было обогревателя. Утром в Токио все кажется оптимистичней, чем на самом деле. Начинается день, начинаются заботы, дела, встречи. Но день пролетает быстро, а вечером думаешь: все отдал бы за то, чтобы хоть на день вернуться домой, в Москву. Или хотя бы за то, чтобы кто-нибудь, ну хоть кто-нибудь, позвонил – просто так, поговорить. Странно – здесь есть все для жизни, но иногда кажется, что жизнь здесь совершенно невозможна.