Прелестные создания - Трейси Шевалье

Я ожидала, что буду вовлечена в эти торги, но вскоре после того, как экземпляр был доставлен в мастерскую, обнаружила, что Молли Эннинг уже управилась со сделкой и лорд Хенли уплатил им за него двадцать три фунта. Более того, ей хватило ловкости заставить его отказаться от каких-либо прав на другие окаменелости, найденные на принадлежащих ему землях. Она даже приготовила заявление об этом, которое он подписал, меж тем как я полагала, что она неграмотна. Даже мне не удалось бы справиться лучше.

Лишь когда скелет был очищен и помещен рядом с черепом, мы смогли наконец увидеть, что это за существо: внушительный монстр в восемнадцать футов длиной, не похожий ни на что, о чем нам когда-либо приходилось слышать. Это был не крокодил. И дело было не только в огромном глазе, длинном гладком рыле и ровных зубах. У него к тому же имелись скорее ласты, чем ноги, а туловище являло собой продолговатую бочку, сплетенную из ребер, шедших вдоль мощного хребта. Заканчивалось оно длинным хвостом, изогнутым несколькими позвонками ниже. Это заставляло меня вспомнить и о дельфине, и о черепахе или о ящерице, и все же ни один из этих вариантов не был вполне верным.

Я никак не могла избавиться от мыслей о том, как лорд Хенли назвал эту тварь отвергнутой Богом, и о том, что на это ответил преподобный Джонс. Как воспринимать каменного монстра, я не понимала. Большинство из тех, кто приходил взглянуть на этот экземпляр, просто называли его крокодилом, как и сами Эннинги. Было проще думать, что он им и был, возможно, необычной разновидности, обитающей в какой-то другой части света — скажем, в Африке. Но я знала, что это что-то иное, а после того, как увидела его целиком, перестала упоминать о нем как о крокодиле, вместо этого называя его допотопной тварью, найденной Мэри.

Джозеф Эннинг соорудил для него деревянный каркас, и, как только Мэри отчистила кости и покрыла их лаком, они закрепили в этом каркасе куски известняка, которые держали кости. Потом она добавила тонкий слой штукатурки вокруг всего экземпляра, чтобы выделить кости и придать всему однородный вид. Она была довольна делом своих рук, но после того как скелет исчез в Колуэй-Мэноре, ей ничего не приходилось о нем слышать от лорда Хенли, который, похоже, утратил интерес к этому экземпляру, подобно тому как охотник не дает себе труда попробовать мясо оленя, которого он убил. Хотя, конечно, лорд Хенли был не охотником, но коллекционером.

У коллекционеров имеется перечень предметов, которые они желают заполучить, и выставочный шкаф для любопытных вещей, ради заполнения которого работают другие. Время от времени они могут выходить на взморье и прогуливаться по нему, хмурясь на утесы, словно разглядывая выставку скучных полотен. Они не могут сосредоточиться, потому что скалы выглядят для них одинаково: кварц похож на кремень, известняк тоже. Находят они вряд ли что-то большее, нежели несколько разбитых аммонитов и белемнитов, но величают себя экспертами. Потом они покупают у охотников все, что значится в их перечне. У них почти нет подлинного понимания того, что они коллекционируют, или даже сколько-нибудь особого интереса. Они знают, что коллекционировать окаменелости модно, и этого для них достаточно.

Охотники же час за часом, день за днем проводят под открытым небом, при любой погоде, и лица у нас обожжены солнцем, волосы спутаны ветром, глаза постоянно прищурены, ногти зазубрены, а кончики пальцев изранены, кисти рук обветрены. Наши туфли окаймлены глиной и покрыты пятнами от морской тины. Одежда у нас к исходу дня становится грязной. Часто мы ничего не находим, но мы терпеливы, мы усердны и нас не расхолаживает возвращение с пустыми руками. У нас может иметься свой собственный особый интерес — не поврежденная хрупкая звезда, белемнит, окаменелая рыба со всеми чешуйками на своем месте, — но мы открыты для всего, что предлагают нам утесы и береговая линия. Некоторые, подобно Мэри, продают то, что находят. Другие, подобно мне, сохраняют свои находки. Мы делаем для своих экземпляров этикетки, записываем, где и когда они были найдены, и выставляем их в застекленных шкафах. Мы изучаем и сравниваем экземпляры, мы делаем выводы. Мужчины излагают свои теории на бумаге и публикуют их в журналах, которые я читаю, но в которые не могу внести свою лепту.

Заполучив тварь, найденную Мэри, лорд Хенли перестал коллекционировать окаменелости. Возможно, что счел крокодила вершиной своих достижений. Те, кто относится к окаменелостям более серьезно, знают, что их поиски никогда не завершатся. Всегда найдутся другие экземпляры, которые предстоит досконально изучить, потому что, как и с людьми, каждая окаменелость уникальна. Их никогда не может быть слишком много.

К несчастью, это не было последним разом, когда я имела дело с лордом Хенли. Хотя время от времени мы кивали друг другу на улице или сидя на церковных скамьях, какое-то время я мало общалась с ним. Когда же мне случилось близко с ним пообщаться в следующий раз, то случилось это при крайне странных обстоятельствах.

Все началось в Лондоне. Мы наведывались туда ежегодно, каждой весной, как только дороги становились достаточно просохшими для поездки. Всякий раз это было нашим вознаграждением за очередную зиму, пережитую в Лайме. Мне не особо досаждали штормы и отрезанность от мира, потому что это обеспечиваю хорошие условия для поисков окаменелостей. Однако Луиза лишалась возможности заниматься садом, из-за чего расстраивалась и по большей части молчала. Но еще горше было наблюдать за тем, какой серой и меланхоличной становится Маргарет. Она любила летний сезон — чтобы ее расшевелить, нужны были тепло, свет и разнообразие гостей. Она терпеть не могла холод, и коттедж Морли представлялся ей тюрьмой, когда Курзал с окончанием сезона становился безлюдным и никто не наведывался в Лайм, чтобы поразвлечься. Зимние месяцы предоставляли ей слишком много времени на размышления об уходящих годах, об утрате своих перспектив и привлекательности. Лишаясь свежей округлости, свойственной юности, она становилась все более худой и морщинистой. К марту Маргарет просто увядала, напоминая мятую ночную сорочку.

Лондон был для нее тонизирующим средством. Он всем нам давал добрую порцию хорошего настроения, старых друзей и новых мод, вечеринок и вкусностей, новых романов для Маргарет и журналов по естественной истории для меня, а также радости от присутствия в доме ребенка: наш маленький племянник Джонни доставлял нам много искренней радости. Выезжали мы в конце марта и оставались там от месяца до полутора месяцев, в зависимости от того, насколько сильно раздражала нас наша невестка, а мы, в свою очередь, ее. Слишком застенчивая, чтобы выказать это прямо, жена нашего брата от недели к неделе становилась все более придирчивой и отыскивала причины, чтобы оставаться у себя в спальне или же в детской с Джонни. Она, полагаю я, считала, что мы огрубели из-за жизни в Лайме, мы же находили ее слишком погруженной в суетливую столичную жизнь. Лайм воспитал в нас дух независимости, удивлявший куда более консервативных лондонцев.

Мы много выходили — навестить друзей, на спектакли, в Королевскую академию и, разумеется, в Британский музей, который располагался так близко к дому брата, что его можно было видеть из окон гостиной на втором этаже. Я никогда не упускала возможности склоняться над ящиками, в которых хранилась коллекция окаменелостей музея, затуманивая своим дыханием стекло, пока служители не начинали хмуриться. Я даже передала музею в дар чудесный экземпляр дапедиума, окаменелой рыбы, которой была особенно горда. За это Чарльз Кониг, смотритель отдела естественной истории, весь месяц, что я посещала музей, не взимал с меня плату за вход. Коллекционер на этикетке был обозначен просто как Филпот, благодаря чему вопрос о моей половой принадлежности был аккуратно обойден.