Содом и Гоморра. Города окрестности сей - Кормак Маккарти

Он ждал, ждал, но она так и не пришла. Стоял у окна, отведя и собрав в кулак старую тюлевую занавеску, и наблюдал за уличной жизнью. Любой, кому пришло бы в голову взглянуть на него снизу — как он стоит там, за кривоватыми пыльными стеклами, — мог сразу понять, в чем дело. К вечеру все постепенно стихало. Скобяная лавка на другой стороне улицы закрылась, хозяин опустил и закрыл на замок железные ставни. Перед гостиницей остановилось такси, он приник лицом к холодному стеклу, но так и не увидел, кто вышел из машины. Повернулся, двинулся к двери, отворил ее и вышел на лестничную площадку, откуда виден вестибюль. Не вошел никто. Когда он вернулся и опять встал у окна, такси уже уехало. Он сел на кровать. Тени становились все длиннее. Вскоре в комнате стало темно, за окном зажегся зеленый неон гостиничной вывески, а через некоторое время он встал, взял с крышки комода шляпу и вышел вон. В дверях обернулся, окинул взглядом комнату, после чего плотно прикрыл за собою дверь. Если бы он постоял подольше, столкнулся бы с criada по прозвищу La Tuerta[95]на облезлой лестничной клетке, а не в вестибюле, как это в результате получилось, — он просто какой-то жилец, а она просто старуха с одним туманным глазом, еле открывшая дверь с улицы. Он вышел на вечерний холод, а она с трудом потащилась вверх по лестнице, постучала в дверь, подождала и постучала снова. Открылась дверь в другом конце коридора, из номера выглянул мужчина. Сказал ей, что ему не дали полотенец.

Когда вошел Билли и встал в дверях, он лежал на своей койке, глядя вверх, на неструганые доски потолка. Билли был слегка под мухой. Шляпа заломлена на затылок.

— Что скажешь, ковбой? — произнес он вместо приветствия.

— А, это ты, Билли.

— Как дела?

— Дела нормально. А вы-то все куда подевались?

— Ездили на танцы в Месилью{26}.

— Неужто прямо все-все?

— Все, кроме тебя.

Билли сел на пороге, упершись сапогом в дверной косяк; снял шляпу, надел ее себе на колено и откинул голову. Джон-Грейди лежит смотрит.

— Ну, потанцевал?

— Да прямо всю задницу оттряс.

— А я и не знал, что ты у нас такой заядлый танцор.

— Да вовсе нет.

— Представляю, как ты там расстарался.

— А это вообще надо было видеть. Кстати, Орен мне сказал, что тот конек, о котором ты так печешься, — ну, тот, с головой как у белки, — будто бы уже ест у тебя с руки.

— Ну, это он малость преувеличивает.

— И что ты им такое говоришь?

— Кому?

— Лошадям.

— Не знаю. Правду.

— Это у тебя, видать, секрет фирмы.

— Да нет.

— А как можно лошади говорить неправду?

Обернувшись, он устремил взгляд на Джона-Грейди.

— Не знаю, — сказал парень. — Это смотря в каком смысле: как их ловчее обмануть или как в принципе заставить себя соврать?

— Как обмануть.

— Вот уж не знаю. Тут уж как у тебя к этому душа лежит.

— Думаешь, лошадь поймет, что у тебя на душе?

— А как же. А ты не поймешь?

Билли не ответил. Но, помолчав, все же сказал:

— Пожалуй. Я пойму.

— Да я вообще не очень-то врать умею.

— У тебя просто практики насчет этого было маловато.

В денниках вдоль всего конюшенного прохода фыркали и топтались лошади.

— Ну как, ладится у тебя с той девчонкой, к которой ты ходишь?

Все так же лежа, Джон-Грейди скрестил ноги, положив один сапог поверх другого.

— Ага, — сказал он. — Вроде как к тому идет.

— Джей Си говорит, у вас все уже на мази.

— Ему-то откуда знать?

— Он говорит, у тебя налицо все симптомы.

— Налицо?

— Угу.

— Это какие же?

— Он не сказал. А ты не хочешь ее сюда пригласить, чтобы мы все на нее посмотрели?

— А что, приглашу.

— Давай.

Билли снял шляпу с колена, водрузил ее на голову и встал.