Линия красоты - Алан Холлингхерст

— Не нравится мне тон этого парня, — заметил Джеральд. — Ах… вот оно… Ник! Ну послушай, неужели ты не чувствуешь?

Ник сидел за столом. Кружка кофе стряхнула остатки сна, и сейчас он был готов к разговору о чем угодно. Грохочущая самоуверенность Штрауса сегодня особенно его раздражала: слишком уж она противоречила его собственной неуверенности и досаде, накопившейся за эти две недели, за которые мечта о будущем с Лео постепенно таяла в воздухе. Однако возражать Ник не стал — просто скорчил гримасу. В их с Джеральдом войне из-за Штрауса он вечно увлекался и порой начинал отстаивать такие головокружительные идеи, что потом, успокоившись, сам не сразу соображал, каким путем к ним пришел. Сама ситуация спора вытаскивала на поверхность дремлющие чувства и заставляла обоих спорщиков высказывать и заострять взгляды, которые иначе так и остались бы несформулированными. Ник бросался в бой с каким-то истерическим восторгом, словно очернить Штрауса было для него жизненной необходимостью; возможно, связано это было с тем, что некоторые пассажи Штрауса вызывали у него самого тайное и искреннее удовольствие. Взять хотя бы этот рев труб, заполняющий кухню: Ник знал, что этот трубный глас будет еще дня три неотвязно звучать у него в ушах. Он перевел взгляд на Джеральда — тот, слушая Штрауса, расправил плечи, выпятил грудь, сделался как будто выше ростом, и это зрелище помогло Нику, едва музыка стихла, презрительно заметить:

— Нет… нет, это не для меня.

— Вы слушали оркестр Берлинской филармонии под управлением Герберта фон Караяна.

— Кажется, это то, что у нас, — заметил Джеральд. — Ник, у нас ведь Караян?

Свой вопрос он обратил к нему, потому что именно Ник в летние месяцы перебрал шкаф с грампластинками и расставил их в алфавитном порядке.

— М-м… кажется, да.

— Однако возможно, не правда ли, — продолжал умник-обозреватель, — возможно задать себе вопрос: не получается ли так, что в этом богатстве звука, в этой всепобеждающей мощности ритма утрачивается капля самоиронии, без которой все это легко может превратиться в оргию вульгарности? А теперь послушаем этот же отрывок в исполнении оркестра «Концертгебау» под управлением Бернарда Хайтинка.

Джеральд уставился на приемник с видом человека, оскорбленного в лучших чувствах и напряженно подыскивающего подходящий ответ. Снова загремели трубы.

— Нет, — проговорил Джеральд, — не могу сказать, что это мне нравится больше. — И, подумав: — Не понимаю, что вульгарного в величественности.

— Если вас беспокоит вульгарность, — заметил Ник, — лучше не слушайте Штрауса совсем.

Джеральд с улыбкой отмахнулся от него; кажется, он восстановил доброе расположение духа.

— Разве что раннюю Симфонию фа-мажор, — продолжал Ник. — Да и она…

— Я еду к Расселу, — объявила, появившись на пороге, Кэтрин.

Она была в шляпке и прижимала ладони к ушам, защищаясь то ли от «Деяний героя», то ли от возможных комментариев отца.

Но Джеральд сказал только:

— Ладно, киска, — и продолжал вдохновенно отбивать ногой такт.

Романтическую музыку Кэтрин иначе как «проклятием нашего дома» не называла. Она исчезла, и через несколько секунд они услышали, как хлопнула за ней входная дверь.

Ник не отрицал мастерства Штрауса, но его поражала и раздражала зияющая пропасть между блестящей, совершенно разработанной техникой и убогим содержанием: от этого возникало ощущение уродства, словно при виде слабоумного гиганта, бессмысленно и бесцельно машущего огромными ручищами. И какая пошлость (впрочем, это, кажется, и сам Штраус понимал) — применять высокий метафизический язык Вагнера к банальностям буржуазной жизни! Но говорить об этом Ник не хотел: прозвучит глупо, Джеральд, пожав плечами, скажет в ответ: «Это же просто музыка!» — и будет прав. Ник развернул газету, попытался читать, но не смог сосредоточиться: Штраус слишком его взволновал.

— И вот английский рожок, преобразившись из визгливого противника героя в пастушескую свирель, начинает изумительную по красоте мелодию, знаменующую неизбежный уход героя из нашего мира. Если вы хотите узнать, как не надо трактовать этот отрывок, прослушайте его в исполнении Симфонического оркестра Каракаса, солисту которого, кажется, забыли объяснить столь важную перемену в характере его инструмента…

— Джеральд, а ты позаботился о дочери Нормана? — поинтересовалась с порога Рэйчел, слегка повысив голос, словно не уверенная, что Джеральд обратит на нее внимание.

Но для мужа ее голос имел безусловный приоритет над музыкой, и он ответил:

— Конечно, дорогая! — и поспешил навстречу, чтобы подхватить свежесрезанные желтые розы, которые она принесла из сада. Рэйчел помощь не требовалась, и эта галантная пантомима прошла почти не замеченной.

— Сегодня Пенни к нам зайдет, и мы с ней поболтаем. Правда, Норман уверяет, что она чересчур умна для работы на тори.

— Она будет рада у тебя работать, — заверила Рэйчел.

Норман Кент, автор портретов Тоби и Кэтрин, висевших в кабинете и на втором этаже, был «левым» и старым, еще со студенческих лет, другом Рэйчел, одним из тех, кому она хранила упрямую верность. Пенни, его дочь, блондинка с нежным румянцем, только что окончила Оксфорд, и предполагалось, что Джеральд возьмет ее к себе в офис.

— А Кэтрин еще наверху? — спросила Рэйчел. — Или внизу?

— М-м? Да нет, ни там ни там. Ее вообще здесь нет. Пошла на свидание с этим парнем из «Фейс».

— А-а… — Взяв садовые ножницы, Рэйчел принялась подрезать стебли роз. — Надеюсь, к приезду твоей матери она появится.

— Не уверен, не уверен… — отозвался Джеральд; он явно полагал, что на обеде с Тоби, Софи и леди Партридж лучше обойтись без блудной дочери.

«Домашняя фонотека» подошла к концу, и Джеральд выключил радио.

— Слушай, Ник, что он за человек?

— Кто? Рассел? Ну… нормальный человек.

Две недели назад, в глаза не видав Рассела, Ник пылко его расхваливал, и потому теперь, увидав и обнаружив, что терпеть его не может, не считал возможным менять свое мнение.

— Ну, хорошо, — с облегчением проговорил Джеральд.

— Мне он показался недобрым человеком, — заметила Рэйчел.

— Понимаю, что вы имеете в виду, — согласился Ник.

— Одно мы с тобой, Ник, уже усвоили, — заключил Джеральд. — Все приятели нашего Котенка — святые и герои, а любая критика с нашей стороны — подлое предательство. Так что лучше уж будем восхищаться.

— Или молчать, — добавила Рэйчел.

— Конечно, выглядит он не очень, — быстро признал Ник, прекрасно зная, что поэтому Кэтрин его и выбрала.

— Да что там, физиономия просто бандитская, — с беспощадной улыбкой отрезала Рэйчел. — И фотографии, которые он сделал в Хоксвуде, совершенно кошмарные. На них все выглядят дураками.