Ты кем себя воображаешь? - Элис Манро

— Кто твой опекун? Твоя мачеха?

Розе пришлось сказать, что она не знает.

— Но ведь твой отец должен был назначить тебе опекуна в своем завещании. Кто управляет его имением?

Имением. Роза всегда думала, что имение — это кусок земли и богатый дом посередине, как у лордов в Англии.

Патрику такое неведение показалось очаровательным.

— Да нет, это его деньги, акции и все такое. То, что он оставил.

— Я не думаю, что он что-нибудь такое оставил.

— Не говори глупостей, — сказал Патрик.

* * *

А иногда доктор Хеншоу говорила:

— Ты ученый, дорогая, тебе это не будет интересно.

Обычно имелось в виду какое-нибудь мероприятие в университете: сходка болельщиков, футбольный матч, танцы. И обычно доктор оказывалась права: Розе было неинтересно. Но она не спешила это признать. Она не искала подобного определения для себя, и оно не доставляло ей удовольствия.

На стене вдоль лестницы висели выпускные фотографии всех остальных девочек-стипендиаток, живших у доктора Хеншоу до Розы. В основном они стали учительницами, а потом матерями. Одна — врачом-диетологом, две — библиотекарями, одна — преподавателем английского, как сама доктор Хеншоу. Розе не нравился их вид — расплывчатые кроткие благодарные улыбки, крупные зубы и девственные прически валиком. Казалось, они навязывают ей своего рода мертвенное светское благочестие. Среди них не было ни актрис, ни бойких журналисток; ни одна из них не добилась жизни, которой Роза хотела бы для себя. Она хотела представлять на публике. Она думала, что хочет быть актрисой, но никогда не пробовала играть на сцене, а к университетскому театральному кружку даже подходить боялась. Она знала, что не умеет ни петь, ни танцевать. Ей очень хотелось бы играть на арфе, но у нее не было музыкального слуха. Она хотела быть знаменитой, стройной и умной, предметом зависти. Она сказала доктору Хеншоу, что, будь она мужчиной, хотела бы стать иностранным корреспондентом.

— Тогда именно им ты и должна стать! — воскликнула доктор Хеншоу; Розу это встревожило. — Будущее широко открыто для женщин. Ты должна сосредоточиться на изучении языков. Ты должна изучать политологию. И экономику. Может быть, у тебя получится устроиться на лето в газету работать. У меня там друзья.

Розу испугала перспектива работы в газете, а вводный курс экономики ей страшно не понравился, и она искала предлог, чтобы его бросить. Делиться мечтами с доктором Хеншоу было очень опасно.

* * *

В жилички к доктору Хеншоу она попала случайно. Доктору уже назначили девочку, но та заболела; у нее оказался туберкулез, и она уехала в лечебницу. Доктор Хеншоу пришла в университетскую канцелярию за списком других стипендиаток-первокурсниц на второй день регистрации.

Роза была в учебной части как раз перед этим, спрашивала, где проводится собрание стипендиатов. Она потеряла извещение, которое ей прислали. Встречу проводил казначей университета — он должен был рассказать стипендиатам о том, как зарабатывать деньги, как жить экономно и как хорошо они должны учиться, если хотят и дальше получать стипендию.

Роза выяснила номер аудитории и пошла наверх по лестнице на второй этаж. Ее догнала другая девушка и спросила:

— Ты тоже в три-ноль-двенадцатую?

Они пошли вместе, рассказывая друг другу, у кого какая стипендия. Розе еще негде было жить — она остановилась в Христианской ассоциации молодых женщин. У нее на самом деле вообще не было денег на пребывание в университете. Была только стипендия, которая покрывала плату за учебу, приз графства, на который она собиралась купить учебники, и еще пособие в триста долларов, на которое она должна была жить, и все.

— Тебе придется найти работу, — сказала девушка.

У нее пособие было больше, потому что она изучала естественные науки (все деньги сейчас там, серьезно сказала она, все деньги в науке), но она надеялась устроиться работать в университетскую столовую. Комнату она снимала в частном секторе, в подвале. Сколько ты платишь за комнату, сколько стоит электроплитка? — начала спрашивать Роза, беспокойно крутя в голове расчеты.

У девушки волосы были уложены валиком. Креповая блузка пожелтела и лоснилась от стирки и глажки. Груди — большие, обвисшие. Наверно, под блузкой — грязно-розовый лифчик с застежкой сбоку. На одной щеке у девушки было шелушащееся пятно.

— Кажется, пришли, — сказала она.

В двери было окошечко. Через него виднелись другие стипендиаты, которые уже собрались и ждали. Розе показалось, что она увидела еще четверых или пятерых девочек с такими же сутулыми фигурами зрелых женщин, как у ее спутницы, и нескольких ясноглазых самодовольных мальчиков с младенческими личиками. Как будто существовало правило, что девушки-стипендиатки должны выглядеть на сорок лет, а мальчики-стипендиаты — на двенадцать. Конечно, за один беглый взгляд через окошечко в двери Роза не могла разглядеть экзему, желтые пятна под мышками, перхоть, налет на зубах, похожий на плесень, и корочки гноя в уголках глаз. Она только подумала, что увидела все это. Но в аудитории висело мрачное облако — тут Роза не ошибалась — ужасное облако угодливости и кротости. Лишь благодаря угодливости и кротости сидящие тут люди могли дать столько правильных ответов, то есть ответов, угодных экзаменаторам. Как же еще могли они отличиться и попасть сюда? И Роза делала то же самое, что и они.

— Мне нужно в туалет, — сказала она.

Она представила себе, как работает в студенческой столовой. Ее фигура, и без того плотная, кажется еще шире в зеленой форменной одежде, лицо раскраснелось, волосы слиплись от жары. Она раскладывает по тарелкам жареную курицу и рагу, обслуживая тех, кто глупее и богаче ее. От остального человечества ее отделяют прилавки с подогреваемой едой, униформа, тяжелый честный труд, которого никто не должен стыдиться, публично провозглашенный ум и бедность. Мальчикам все это еще как-то может сойти с рук. И то с трудом. Для девочек такое сочетание смертельно. Бедность у девушек непривлекательна, кроме случаев, когда она сочетается с милой слабостью на передок и глупостью. Ум у девушек непривлекателен, кроме случаев, когда он сочетается с элегантностью, с аристократизмом. Правда ли это и была ли Роза настолько глупа, чтобы из-за этого огорчаться? Ответ на оба вопроса — да.

Она вернулась на первый этаж, где коридоры полнились обычными студентами, не стипендиатами. От этих студентов никто не ожидал, что они будут учиться только на отлично, выражать благодарность и жить экономно. Невинные и возбуждающие зависть, в новых фиолетово-белых блейзерах и фиолетовых вязаных шапочках, положенных первокурсникам, они толпились вокруг регистрационных столов и перекрикивались — перебрасывались напоминаниями, путаными обрывками информации, абсурдными обзывательствами. Роза шла меж них, охваченная злобой, высокомерием и отчаянием. Юбка ее зеленого вельветового костюма на ходу все время забивалась между ног. Материал слишком тонкий: надо было потратиться и купить поплотнее. Теперь Роза думала, что и жакет сидит не очень, хотя дома ей казалось, что с ним все в порядке. Весь костюм сшила портниха в Хэнрэтти, приятельница Фло, которая считала своей главной задачей скрыть фигуру. Когда Роза спросила, нельзя ли сделать юбку поуже, портниха ответила: «Ты что, хочешь, чтобы все видели твою „мадам Сижу“?» Роза постеснялась сказать, что это ее не пугает.