Бес искусства. Невероятная история одного арт-проекта - Андрей Степанов

Тяжелая дверь отлетела в сторону, и в цех ворвались сторонники непродажного искусства. Их было человек десять, и вид они имели самый грозный: обриты наголо, и у каждого в руке – велосипедная цепь или железный дрын. Впереди выступал крепкий парень в короткой кожаной куртке.

– Ну что, приссали, очковые? – радостно щерясь, спросил он. – Правильно приссали. Сейчас мочить вас будем!

– Стой! – смело выступил вперед Пятаков. – Погоди! Драка не убежит. Давай сначала сравним позиции.

Бритый вождь принял предложение так охотно, словно пришел сюда именно за этим. Он уселся верхом на станок, а его воинство равномерно рассредоточилось по цеху и приготовилось смотреть, как лидер морально унизит врагов.

– Значится, так, чмокалки! – начал грозный вождь. – Вы обвиняетесь в том, что берете деньги у западных фондов. Тем самым вы позорите нашу родину. Что вы можете сказать в свое оправдание?

– Это досадная ошибка, – отчеканил Пятаков. – Мы, фракция дельцов, такие же адепты непродажного искусства, как и вы. Мы отказываемся торговать своими произведениями, а также получать гонорары и гранты.

– А вам предлагали? – выкрикнул из зала Лапин.

– А ты помолчи, до тебя очередь дойдет! – погрозил ему цепью вождь и продолжил, обращаясь к дельцу: – Непродажные, значит? А кто французских троцкистов доил? Кто в Ниццу ездил?

Вождь был на удивление хорошо осведомлен о том, чем занимаются призраки Маркса.

– Мы не доили, – снова отчеканил Пятаков. – Мы развивали координацию. В Ницце мы были наблюдателями на Всемирном конгрессе левых сил. А потом они к нам приезжали, на седьмой съезд партии.

– Болтай! А кто Розу Люксембург два года доил?

– А вот это не мы. Это виноватики.

Лапин, услышав обвинение в адрес своей фракции, тоже выступил вперед.

– Да, я готов признать: Фонд Розы Люксембург дал нам грант на постоянно действующий семинар протеста, – объявил он. – И я не вижу в этом ничего позорного. Роза – душа революции. Она чистая, как слеза!

– Болтай-болтай! – покивал бритой головой грозный вождь. – Только до конца добалтывай. Про Макартура расскажи, про Форда, про Рокфеллера. Тоже чистые слезы, да? Внуки Клары Цеткин? Да легче назвать, кого вы еще не доили.

– Мы продолжатели традиций…

– Вы доярки! Короче, суду все ясно. Гаси их, братья!

Пришедшие будто ждали этих слов: со всех сторон одновременно раздался страшный рев. Валя зажмурился, обхватил голову руками и приготовился к худшему.

Худшее не заставило себя ждать: его грубо сгребли в охапку и куда-то потащили.

– Свет, свет, свет! – повторял Пикус как заведенный.

Тащили, видимо, вниз по лестнице: ноги бились о ступеньки, а похититель тяжело отдувался. Валя решил, что негляди несут его в свое людоедское подполье, где он пополнит черный список жертв коммунизма, и от этой мысли зажмурился еще крепче. Но вдруг повеяло прохладой.

– Уф! И тяжелый же ты! – услышал он знакомый голос.

Валя открыл глаза и обнаружил себя сидящим на асфальте перед воротами с красной звездой. Защитная сетка на здании фабрики по-прежнему наполнялась ветром, словно парус, а из окон доносились отзвуки идеологической борьбы: сумасшедший корабль двигался прежним курсом.

Рядом стоял мрачный Беда Отмух.

– Спасибо тебе, Борька! Ты мне жизнь спас, – сказал Валя, поднимаясь с земли.

– Да брось ты! – отмахнулся тот.

Немного помолчали, прислушиваясь к воплям. Потом Беда грустно вздохнул и сказал:

– Видишь, как все обернулось? Не вышло у нас революционной коалиции…

– И слава богу! – махнул рукой Валя. – Ну их всех. Я же говорил: сами справимся. Пошли отсюда скорей к черту, пока ментов нету.

– Пошли. Эх, нет в мире справедливости, хоть плачь. Руку протянуть – и то некому. Значит, послезавтра отправляемся в Прыжовск сами по себе. Ты готов, Валентин?

– Всегда готов!