Кристиан Ланг - человек без запаха - Чель Весте

После провала те, кто был в курсе, а среди них и В. П. Минккинен, решили, что всему виной личный кризис Ланга. Но если взглянуть на произошедшее со стороны, легко заметить, что конец «Сумеречного часа» был предопределен не только плохой работой ведущего. На исходе тысячелетия в средствах массовой информации значительно усилилась тенденция к инфантилизму. Телеканалы разных стран один за другим стали обзаводиться собственными ток-шоу в подражание ребячливым кривляньям Джея Лено и Конана О'Брайана. Эти каналы выпускали в эфир, по сути, фашистские спортивно-развлекательные программы, такие, как «Робинзон» и «Оставшийся в живых», а также унизительные пип-шоу, вроде «Большого брата», и азартные игры, типа «Алчности» и «Кто хочет стать миллионером?». Но вскоре телевизионные магнаты, увлеченные борьбой за рекламодателей и аудиторию, должно быть, поняли, что и этого мало. Им понадобились еще более примитивно-инфантильные формы, чтобы на полчаса-час купить себе внимание зрителей, ерзающих в своих креслах с пультом в руке. Настало время таких программ, как «Мировые рекорды Гиннесса» или «Невыполнимая задача», «Издалека» или «Придурок», — и вот уже целые каналы, Moon и ATV, стали впадать в детство. Дальнейшее развитие этой тенденции привело к тому, что возраст идеальной телезвезды сократился до двадцати одного года. Еженедельные газеты и телевизионные приложения жадно набросились на новых телегероев: посвященные им страницы и развороты пестрели их перлами вроде: «Каждый сам кузнец своего счастья» и «Секс с малолетками — это дело вкуса». В результате и Ланг, и безукоризненно интеллектуальный формат «Сумеречного часам стали казаться безнадежно устаревшими, что незамедлительно привело к падению рейтинга и невниманию прессы: никто больше не желал приукрашивать имидж телезвезды и романиста Кристиана Ланга.

Когда В. П. Минккинен получил рейтинги за сентябрь, ему стало не по себе. Он знал, что эти цифры лягут на стол начальства, а оно в свою очередь доведет их до сведения угрюмого пятидесятипятилетнего владельца компании Мерио, бывшего хиппи образца шестидесятых, который решил делать деньги и в конце концов стал могущественным медиамагнатом. Минккинен знал, что некоторые приближенные лица уже давно советуют Мерио прикрыть «Сумеречный час», и потому решил обсудить положение дел с Лангом наедине. Они встретились в офисе производящей компании, шестью этажами выше студии в Эстра-Бёле, и Минккинен начал разговор с вопроса:

— Знаешь, в чем была наша главная ошибка?

— Если бы. — Ланг зевнул и уставился в окно. Было десять часов утра, а он начал прошлую ночь в «Тапасте», продолжил в «Соде», усугубил на «10-м этаже» и закончил в «Манале» около четырех утра.

— Мы не стали продавать тебя вместе с передачей с самого начала, — сказал Минккинен. — Надо было назвать шоу твоим именем.

Ланг еще раз зевнул и промолчал. Он провел рукой по волосам и стал с интересом наблюдать за рыбками в аквариуме.

— Нельзя же так, Криде! Возьми себя в руки! — резко сказал Минккинен и для убедительности постучал костяшками пальцев по столу. — Ты же в отключке.

— «В отключке»? В каком смысле «в отключке»? — рассеянно пробормотал Ланг.

— Я серьезно, Ланг, — задыхаясь, продолжил Минккинен. — Ни одно солидное издание, даже те, что принадлежат Мерио, больше не желает писать о тебе хвалебные отзывы. Я уже не могу пропихнуть твое имя даже в журнальные анкеты, типа «мои любимые книги», «мое жизненное кредо», «десять вещей, без которых я не могу жить»… они вообще не хотят использовать твое имя. Был только один звонок из редакции «Сейски». До них дошли слухи, что ты спишь с малолетней матерью-одиночкой из Бергхэля.

— Она не малолетка, Ви-Пи, — ответил Ланг. — Ей двадцать семь.

— Да это не важно, — раздраженно сказал Минккинен. — Суть в том, что тебе надо вести себя осторожнее.

— Они почуяли кровь? — спросил Ланг.

Минккинен многозначительно кивнул:

— Думаю, да. У нас был уговор, но они готовы его нарушить. Теперь их интересуют твои грехи, а не добродетели.

— Я не понимаю… — забормотал Ланг, но решил не продолжать.

— Чего ты не понимаешь? — резко спросил Минккинен и требовательно посмотрел на Лапга.

— Почему общественное мнение должно обязательно впадать в крайности? — сказал Ланг. — Почему тебя либо носят на руках, либо втаптывают в грязь, словно третьего не дано?

— Потому что народ у нас ленивый и подлый, — отрезал Минккинен. — Что ты можешь им предложить? Чем ты можешь похвастаться? Новой книгой или… а как там твой мальчик? Он, кажется, заканчивает школу? Это можно преподнести…

— Прекрати! — сказал Ланг. — Он окончил школу в прошлом году и теперь в Лондоне.

— Ты, разумеется, мог бы показаться в свете с подходящей красоткой, — с воодушевлением продолжил Минккинен, не слушая его. — Пока еще не перевелись желающие совершить круг почета с тобой на пару. Как тебе, скажем, Маннила? Она снова свободна, а в декабре у нее премьера и…

— Черт возьми, Ви-Пи, давно ли ты стал сутенером? — вдруг завелся Ланг. — Я уже сыт по горло этим дерьмом! Меня вышибли с ринга какие-то сопляки, поддатые скейтбордисты, которые только и знают, что трясут своими причиндалами перед прессой и оскорбляют гостей. А ты хочешь, чтобы я — я! — унижался ради того, чтобы попасть на страницы таблоидов, которые боготворят этих двадцатилетних недоумков! Ни за что, Ви-Пи! Не дождешься!

— Послушай меня, Криде! — терпеливо сказал Минккинен. — Эти сопляки отнимают у нас зрителей…

— А мне плевать! — перебил его Ланг. — Я человек, способный думать, а не машина, сконструированная, чтобы обрабатывать общественное мнение и подчиняться ему.

— Да, — произнес Минккинен неожиданно холодным тоном, — ты только и способен, что думать, а задницей своей пошевелить уже не можешь. Неужели это все из-за бабы?

— Идиотский разговор! — зло сказал Ланг. — Кто из нас спятил, Ви-Пи?

— Лично у меня на этот счет нет никаких сомнений, — заносчиво ответил Минккинен. — Сомневаешься ты, Ланг.

— Спятил или нет, — сказал Ланг устало, — но я ухожу. Всего хорошего, господин продюсер.

— Отлично, вали, — пробормотал Минккинен, когда Ланг встал, взял пальто и направился к двери. — Проваливай, трус несчастный. Дерьмо разгребать мне придется в одиночку.

В тот же вечер Ланг сидел за столиком у окна в «Карусели» на набережной Хавсхамнен. Он видел, как вспыхнуло и погасло октябрьское небо над островом Друмсё, видел, как луна повисла бледножелтым серпом над низкими пакгаузами Бюсхольмена. И думал: «Ви-Пи мне больше не друг. Он стал термитом, еще одним термитом, пожирающим мою душу».

Когда стемнело, он пошел не домой, а в кабинет, который снимал на Виллагатан. Пока компьютер подключался к серверу, Ланг думал о том, что уже давно не заходил сюда, чтобы писать. В его электронном ящике было три новых сообщения: примирительное — от В. П. Минккинена, обеспокоенное — от Анни (она писала, что разговаривала с Юханом и ей «послышалось, будто он в плохой форме») и еще одно — от Сариты (в строке «тема» было набрано: Ты серьезно решил никогда больше не отвечать мне?). Для начала Ланг отправил две строчки Минккинену: «Possessing an acute perception is not the same а being mad. But sometimes possessing an acute perception can drive you mad»[21]. Затем он написал длинное, доброжелательное письмо Анни, с которой не разговаривал уже больше года, и попросил прислать побольше сведений о Юхане. И наконец, удалил письмо Сариты, не читая его, после чего сразу же «очистил корзину» — он, Кристиан Ланг, был не из тех, кто прогибается.